Я уже не помню, откуда Саша Меркулов — очень высокий худой длинноволосый человек, похожий лицом на Евреинова, — взялся в нашей редакции.

Это было совсем давно, на заре компьютерной верстки, которой полярник Меркулов, переживший несколько зимовок (как космонавты на орбите смотрели «Белое солнце пустыни», так они — «Кин-дза-дзу»), овладел в голодные 90-е: Арктика схлопнулась, его Институт Арктики и Антарктики сел на голодный паек в прямом смысле, и Саша вместе с ним: проводя день в редакции за версткой, он съедал свои четыре бутерброда с сыром, положенных в пакет женой Леной, и почему-то никогда не примыкал к нашим скромным застольям в жанре «кто что принес из дома»: «Саша, ну иди поешь, ну Саша…» (Почему-то сейчас, когда Саша умер от скоротечной агрессивной опухоли желудка, я вспоминаю эту его сухомятку, да и зимовки, которыми он так гордился, тоже вспоминаю: чем они там питались). Был Саша Меркулов человек автономный, скромный и гордый какой-то отдельной гордостью: растил двух дочек, старшую Олю и еще маленькую Наташку… Когда в редакции появилась первая приличная техника, купленная на грант, он долго оцифровывал слайды семейной жизни, маленьких девчонок…

Кто его привел к нам на первый редакционный «чердак» в целях хоть какого-то заработка — не помню. Но помню, когда Сан Саныч Меркулов появился в редакции.

Это был 1993 год, № 2, младенчество «ПТЖ»: программы позволяли верстать только текст с окнами… Саша пришел, когда художник Женя Шараборин, ученик Кочергина, еще расчерчивал нам каждый разворот до миллиметра, постранично рисовал номер с картинками — как учили — и клал перед Сашей в формате А4, а лучезарный наш техред Лариса Цикота (с ней Саша встретится сейчас ТАМ…) рассчитывала уменьшение и ретушировала каждую фотографию. Мы выходили нерегулярно, искали и не находили денег, закладывая, видимо, унылую хроническую традицию редакционной нищеты. Жили весело, но для общения Саша выбрал себе меня как начальника и Леню Попова как мужчину, чувствуя, что женская часть редакции относится к нему с некоторым высокомерием.

То есть Саша начал нас верстать еще на «чердаке» первого двора «Бродячей собаки», в первой редакции и с первой редакцией. И прошел с нами переезд на Фонтанку, в подвал на Мойке, в подвал «Собаки», въехал на Моховую (вот фотографии на стенке: первое шампанское)… Почему-то отчетливо помню тот конец декабря: в комнате ничего, кроме компьютера, — и Саша вверстывает в № 26 2001 года «Миленький ты мой…» памяти Володина… Прямо перед оглавлением… Неужели мы так поздно сдавали тогда последний номер года?..

Я много раз сравнивала нас с дядей Ваней и Соней: сидим, считаем гречку — полмиллиметра вправо, чуть влево… Верстаемся. Даже писала об этом (как и о другом — к юбилею Саши), но совершенно позабыла. Да кто помнит…

С № 2 по № 33. Десять лет. Целая огромная жизнь. И даже больше десяти, потому что, когда мы с Резо Габриадзе решили издать сценарий «Кин-дза-дзы», а присланный Г. Н. Данелией литературный сценарий оказался текстом, мало совпадающим с фильмом, Саша радостно вызвался сделать сопоставительную работу — он знал кино наизусть (зимовки, зимовки!). Проект тогда не состоялся, хотя Сбербанк с легкой руки Ю. Б. Норштейна уже прислал договор…

Саша Меркулов был человек, сохранивший во льдах детскую наивность, верность, порядочность. Много чего не понимал — большой ребенок, обижавшийся тоже как ребенок.

Он прошел со мной самый крутой день журнальной истории и моей личной жизни. В редакцию тогда вползла коммунальная война, свойственная женским коллективам. Мои бывшие студентки и любимые коллеги хотели меня уволить, я, собственно, не возражала, но нас не «разводили» учредители. Мы жили в дурной атмосфере, но я надеялась, что «рассосется», бес уйдет, — и по привычке продолжала искать деньги на журнал. Как раз в тот момент Олег Валерианович Басилашвили помог, и мы делали № 10. Саша верстал. И вот вместе с ним и Ларисой Цикотой мы пришли на редакционный день — работать. Стоял холодный апрель 1996-го. При нашем появлении всех моих друзей из редакции как ветром сдуло, а вставшая за стол в позу судьи, зачитывающего приговор, Лена Вестергольм огласила приказ о моем увольнении и назначении главным редактором Лени Попова. Объявила, что я могу в течение трех дней забрать из редакции свои вещи…

Юридическую сторону оставлю для будущих мемуаров (или их отсутствия). А в тот момент мы так и стояли в куртках, у Ларисы тряслись руки, у Саши тоже, но он, пока Вестергольм читала, что-то шарил в компе — тогда единственном в редакции, в котором хранились все материалы номера… Я помню эту сцену всю жизнь покадрово: такое впечатывается.

В полном оцепенении мы вышли втроем на улицу, дрожали, нашаривая в карманах рубли, чтобы скинуться на 100 грамм дешевой водки в какой-нибудь ближайшей рюмочной: шок превосходил все, мы не могли сказать ни слова, и Саша только произнес, заикаясь: «Ма-а-риночка, я не знаю, как ты отнесешься, но я вынул из компьютера верстку. Ведь ты отвечаешь за деньги гранта, мы должны номер сдать и выпустить…» Потом первая редакция будет обвинять меня в краже верстки, кричать по городу какие-то гадости и глупости… А мы с Сашей тем временем в полевых условиях его института (где тоже был тогда один компьютер) доделывали и сдавали в типографию номер — с тем составом редакции на титуле и в том виде, что пришелся на апрельский день моего увольнения (например, не была сделана Хроника…).

Все это я помню в мельчайших деталях: и как выпиваем втроем молча, и как, не зная, куда деться, едем с Сашей ко мне домой (впервые)… и напиваемся на кухне до чертиков, и мама даже не возражает. А Меркулов вообще-то не пил. Но он был потрясен до костей (он же наблюдал все события в редакции), плакал, не понимал и особенно горевал по Леньке, принявшем должность… У него рушился мир.

Такое не забывается.

С ним любили поговорить театральные фотографы, а уж как он уважал Бориса Николаевича Стукалова…

Через несколько лет мы с Сашей расстались: он считал виноватой меня, не щадящей объемами его, а я старалась как раз о его заработках, потому что он так и жевал свои бутерброды… Виделись крайне редко, но все равно виделись. Он пришел на наше 20-летие в Учебный театр: ведь, по сути, вся молодость «ПТЖ» была сверстана Сашей Меркуловым.

В нулевые стал оживать его институт, он развел там редакционно-издательскую деятельность. И с ним сохранила связь до самого конца Лена Миненко, редактирующая по сей день журналы про Арктику и Антарктику. Наш литературный суперредактор, она пришла — по дружбе с Женей Тропп — в редакцию уже на Фонтанку, где за шкафом сидел Саша и, кажется, верстал № 20. Ленку он страшно зауважал. Она была Леночка — тезка его жены Ленки…

Длинный Саша, под метр девяносто, сутулый, в неизменной жилетке из ветровки, надетой на свитер, прожил с нами треть жизни «Петербургского театрального журнала» и отдрейфовал на вечную зимовку, оставив свое имя на тридцати книжках «ПТЖ», двух дочек и память…

Комната в доме на Фонтанке, 78, где жил тогда «ПТЖ» и куда я пришла в конце 1999 года, была для высоченного Саши, мягко скажем, маловата. Да и в «Бродячей собаке» мы с трудом втискивались в комнатушку, отведенную редакции. А вот уже на Моховой, в нашем подвале… Есть фотография, на которой Саша, раскинув руки, выдает какие-то танцевальные па, — это день переезда. Правда, он, по-моему, головой все-таки почти упирался в потолок. Сидя за компьютером, всегда сутулился, подстраивался к экрану. Кружка с чаем, пепельница из плоской консервной банки (он привез ее с зимовки — талисман), бутерброды с сыром и вечный «Беломор», он тогда много курил. И верстка, верстка…

Собственно, в редакции наши отношения были рабочими, очень доброжелательными, но не близкими. Тогда, поначалу, Саша был для меня Сан Санычем. Он приходил во второй половине дня, после работы (из Института Арктики и Антарктики) — и сразу к компьютеру. В общей суматошной, громкой и часто нервной жизни почти не принимал участия — наблюдал. Правда, Марина мне рассказывала, что мной он был очень доволен: правка моя читалась легко (мы ж тогда работали с бумажным макетом, вся правка выносилась на довольно узкие поля, и нужно было исхитриться, чтобы втиснуть ее туда). И я знаю, опять же по Марининым рассказам, что Саша в трудные моменты жизни редакции всегда был рядом.

А потом Саша ушел из журнала. И через некоторое время предложил мне редактировать издания своего института. Сначала по договору, потом на постоянной основе. Больше пятнадцати лет я параллельно (по времени все всегда совпадало) читала тексты про театр и про Арктику с Антарктикой. Премьеры, фестивали, актерские портреты — и дрейфующая станция «Северный полюс», исследования устья реки Лены, начинавшиеся проблемы с вечной мерзлотой, бурение подледникового озера Восток, потрясающие люди, уходящие на полгода-год в экспедиции… Если бы не Саша, я бы ничего этого не знала. Вот совсем недавно получили из печати первый в этом году номер «ПТЖ» — и «Проблемы Арктики и Антарктики» с «Российскими полярными исследованиями», последние Сашиными руками сделанные.

Мы не просто работали вместе — мы стали друзьями. И это, конечно, подарок судьбы. Саша — удивительный человек, сверхпорядочный, добрый, заботливый, деликатный. И как будто не из нашего времени. Он остался верен музыке и книгам прошлого века: «Поющие гитары» и «Битлз», Стругацкие и Булычев, советская и зарубежная фантастика, старые фильмы и спектакли из фонда Ленинградского телевидения. Пересматривал, перечитывал — и с упоением делился какими-то деталями, которых раньше не замечал. А еще Саша рассказывал мне про любимые мультики — и мне казалось, что я слушаю большого ребенка. Очень ему нравился фильм «Дом у озера», всячески убеждал меня посмотреть. А я так и не…

Мы редко встречались с ковидных времен (Саша все чаще работал из дома, а я так работала всегда), но регулярно созванивались и долго-долго разговаривали. Это было очень важно — поговорить, потому что иногда ему бывало и грустно, и одиноко (хотя любимые дочки, Оля и Наташа, звонили каждый день). Рассказать обо всем: о проблемах на работе, о здоровье, о том, что он сегодня посмотрел или услышал, и о том, что он приготовил. Вот не поднялась булка, наверное, сломалась хлебопечка («Нет, Саш, не может быть, попробуй еще разок, но со свежими дрожжами» — на следующий день фото пухлой булки, которая таки получилась!). А вот переложил сахара в лимонный пирог, все потекло, наверное, невкусный. «Твой пирог не может быть невкусным!» — «Ты была права, всё съели и нахваливали!» Я знала от него, что, где и когда нужно покупать в соседних магазинах и что каша из рисовых хлопьев — самая вкусная. Превращалась за час разговора в одно большое ухо, но меня это совсем не напрягало, ведь и мне было важно знать — как там Саша, в подробностях. За долгие годы мы стали практически родными людьми. Я даже, прости господи, что-то умудрялась ему советовать. А он к моим советам очень благосклонно и даже серьезно относился.

Последний раз мы разговаривали 2 мая. Не час, как обычно. Всего десять минут. «Я очень быстро устаю, Ленулька». Так меня никто не звал, только Саша.

Я буду очень скучать по тебе, Сашуль. Я уже скучаю по тебе. Очень.