«Руки женщин моей семьи были не для письма». По роману Е. Джаббаровой.
Один театр (Краснодар).
Режиссер Анна Додока.

Книга Еганы Джаббаровой «Руки женщин моей семьи были не для письма», дебютный роман поэтессы, стала выдающимся явлением в деколониальной автофикшн-литературе, а в 2025 году получила главный приз Гамбургской литературной премии (Hamburger Literaturpreis).

Валерия Васславская.
Фото — Николетта Гридина.

Этот поэтический, ассоциативный, болезненный текст очень сложно, кажется, преобразовать для сцены. Но молодой краснодарский режиссер Анна Додока увидела в романе материал для моноспектакля. Вернее, почти моно: в спектакле два актера. Основной монолог — Валерии Васславской; ее слушатель и свидетель — Антон Семко. Она — густобровая, с миндалевидными черными глазами; он — с орлиным тонким профилем, в кепке с мозаичным орнаментом — ориентальная специфика соблюдена в типажах.

Эскиз был представлен в сентябре на лаборатории «Два в одном». Премьера прошла в декабре: история стала точнее по темпоритму и не потеряла убедительности.

Роман поэтичен, наполнен болью, ассоциативен, путешествует между временами и локациями, много флешбэков: как поставить его на сцене? Для решения этой непростой задачи Анне Додоке удалось быть лаконичной в главном — в инсценировке и найденном театральном языке.

Книга Джаббаровой затрагивает огромное количество болевых точек. Героиня со сложным составом крови и композитной (азербайджанско-грузинско-постсоветской) ментальностью, подобно царю Эдипу, пытается понять, что не так с ее настоящим и прошлым, откуда взялась страшная болезнь — генерализованная мышечная дистония. И, подобно древнегреческому герою, приходит в итоге к узнаванию. Причина и там, и там — в семье; но теперь это уже не магическое пророчество, а проклятие патриархата и алкоголя.

На сцене представлен далеко не весь текст, но главные его векторы прочерчены очень бережно. Текст заявляет боль, но не раздирает ею зрителя. Сохранены физиологические координаты романа: брови — глаза — рот — руки — живот. Каждая из этих частей тела раскрывается как культурно маркированная; как принадлежащая равно человеку и миру; как определяющая функционирование человека. «Брови — это главное, что отличает девушку от женщины». «Самые страшные глаза — моего отца». «Рот не предназначался для говорения». «Мужским рукам дозволено бить». «Я была не первым, а вторым ребенком, первым выжившим».

Валерия Васславская.
Фото — Николетта Гридина.

Первая фраза спектакля уже многое говорит о героине, вынужденной сочетать восточное наследие и нагрузку современного человека: «Я шла на вторую работу». Именно в этот момент в ней просыпаются признаки болезни, которая навсегда исковеркает ее реальность.

Для этой истории найдены очень сдержанные актерские средства. Валерия Васславская шепчет или говорит самые жесткие вещи очень спокойно, в ноль-позиции — и это придает документальному тексту убедительность. Рассказывая о параличе, актриса не показывает паралич; рассказывая о боли — не играет боль. Только в одной сцене она начинает изображать заикание, свойственное человеку с таким заболеванием, — и это работает сильно.

Рассказ о себе (он же — о семье, о корнях, о культуре) — это обнажение. Не всякий к нему готов: именно поэтому восточные женщины не ведут соцсети. Актриса же в процессе снимает с себя слои одежды. Сначала сбрасывает туфли на высоком каблуке: при болях в стопе они невозможны. Потом снимает кофту, шаровары, распускает густые черные кудри, остается в топике и шортах. И приходит в итоге к сюжетной ситуации стирки: буквально «стирает белье на людях», рассказывая о привычках рода.

Валерия Васславская.
Фото — Николетта Гридина.

В качестве аудиального фона — три основных потока: шепот и шепотки, изображающие общественную речь; аккорды чарующей песни «АукцЫона» — «Луна упала», и песня «Эдерлези» — плач цыганского ребенка, острее всего передающая боль и безвыходность волнующего ориентального мира.

Сценография минималистична. Одно из ее выразительных средств — видеопроекция: крупно лицо актрисы на экран, клавиатура с буквами… Как ироничное напоминание о Востоке расстилаются по сцене ковры. Одним из идиллических моментов становится тот, когда героиня вспоминает о добром и заботливом дедушке: «Именно он говорил с нами: называл реку рекой, траву травой, красивое красивым, небо небом, а землю землей»… В это время камера движется по-над поверхностью ковра, палец оператора скользит по его неровностям. Эта сцена напоминает разом обо всех узорах, которые мы рассматривали перед сном в детстве, — и перспектива коврового ландшафта раскрывается, как теплое полузабытое прошлое.

Именно дедушка в ночь перед операцией снится героине — на кукурузном поле, пророчествуя: «Ты еще долго будешь собирать кукурузу!» Проклятие насилия сталкивается с добротой, тоже заложенной в генетическом коде. И жизнь — пока что — продолжается.