Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

11 января 2024

«ТЫРЫШКАН ТАБАР, ТАШКА КАДАК КАГАР (КТО СТАРАЛСЯ, ТОТ НАШЕЛ ДА И ПРОТКНУЛ КАМЕНЬ ГВОЗДЕМ)»

О XV Фестивале молодой режиссуры «Ремесло» в Казани

Традиционно в середине декабря в Казани прошел фестиваль молодой режиссуры «Ремесло», организованный Татарским ТЮЗом имени Г. Кариева. Куратор и программный директор Нияз Игламов ставит своей задачей, во-первых, дать срез современного татарского театра (не только из Казани, но и из Буинска, Альметьевска, Мензелинска и Атни), а во-вторых, привезти спектакли молодых и интересных, но пока не засветившихся на всероссийских фестивалях режиссеров.

Сцена из спектакля «Двойник».
Фото — архив фестиваля.

Самым проблематичным в структуре этой части программы для меня оказалось отсутствие проектов театральной площадки MOÑ — без их экспериментов (а во время фестиваля там, например, состоялся премьерный показ «15172» Анны Щеклеиной с невероятным исполнителем Ильдаром Алекбаевым) спектр татарского театра оказывается очевидным образом урезан. Впрочем, возможно, таково решение самой площадки — в условиях ничем не регулируемой цензуры сегодня не все продюсеры готовы появляться в широком медийном поле и подставлять себя под удар. Как водится, зато ничто не угрожает спектаклям, созданным будто в середине прошлого века, — таким, увы, оказался открывший фестиваль «Двойник» в постановке Рамиля Гараева в Академическом театре им. Г. Камала.

Историю о том, как бродяга-поэт занял место великого хана и оказался на его троне еще более жестоким, не спасли ни актуальность, ни исполнение обеих ролей харизматичным артистом Рамилем Вазиевым (ему попросту нечего было здесь играть — осталось раскрашивание текста). Не перестаю удивляться, насколько молодая режиссура, а в данном случае и сценография (безжизненный остов дворца, завешенный с левой стороны алой драпировкой лишь для того, чтобы во втором действии — сюрприз! — дать возможность показать резню при помощи театра теней) порой оказываются настолько старчески беззубыми.

Сцена из спектакля «Алифба: в стране букв».
Фото — архив фестиваля.

Открытием оказался дидактический спектакль для самых маленьких «Алифба: в стране букв», представленный самим ТЮЗом им. Г. Кариева. «Буквы попрятались, потому что реже и реже на татарском разговариваем», — сообщают зрителям одетые в национальные костюмы артисты Фернат Насибуллин и Эндже Яруллина. Буквы в спектакле Лилии Ахметзяновой не просто появляются на ширме, но становятся проводниками в мир татарского фольклора и традиций. В тканевом эчпочмаке (он на «э») оказывается найдена отсутствующая в русском алфавите «ө». А на букву «ю» появляется «юл» — дорога, которая ленточкой приводит маленькую куколку Зухру — героиню татарской сказки о злой мачехе и доброй девушке — прямиком к полумесяцу.

Манипулируя предметами (за ширмой скрывается еще одна артистка — Лейсан Большова), артисты держат напряженный ритм и — одновременно — не теряют теплоты, обращаясь к малышам. Доверительность этой интонации легко искупает некоторую небрежность в обращении с куколками, и в памяти прежде всего остаются напевный рассказ о деревне («й»: «йорт» — «дом»), ощущение саспенса при появлении чудовищной лапы («ш»: «Шурале») вначале на ширме, а потом у артиста (при этом на ширме лапа остается — отличный аттракцион), а главное, реакция целевой аудитории. На первых порах малыши упорно выкрикивают русские (ну или вошедшие в русскую традицию) слова: «носорог» на «н» — но театр предлагает «нур» — «свет», и соответствующая буква в окружении лампочек занимает свое место на ширме.

Сцена из спектакля «Алифба: в стране букв».
Фото — архив фестиваля.

Впрочем, может быть, целевая аудитория — это как раз я, которая именно на этом спектакле задумывается о ряде причудливых татарских букв, которых нет в русской кириллице: они упорно прорастают сквозь унифицирующую имперскую матрицу (татарскому языку кириллица была навязана в 1939 году). Потом на посвященной татарскому «левому» искусству выставке («ТатАХРР/ТатЛЕФ: единство и борьба противоположностей») в казанском ГМИИ я узнаю про двенадцатилетний период латинского алфавита (именно с его помощью «ликвидировали неграмотность»), написанные на котором романы, возможно, никто никогда не прочтет. И, наконец, о том, что в дореволюционной Казани существовало издательство, которое миллионными тиражами издавало Коран и другие книги (прекрасные артефакты хранит экспозиция Дома татарской книги) на арабской вязи, отказ от которой перечеркнул тысячелетнюю культуру. Кажется, что построенный на наивном, в общем-то, приеме спектакль «Алифба» ненавязчиво вскрывает какие-то важные контексты, побуждая и детей, и родителей к продолжению исследования собственной идентичности.

Через национальное — к универсальному, через исторический контекст — к вневременному. Такую траекторию предложил в спектакле «Ашина» Театра им. К. Тинчурина башкирский режиссер Ильсур Казакбаев, полностью переработавший одноименную повесть современного татарского классика Ркаила Зайдуллы.

Сцена из спектакля «Ашина».
Фото — архив фестиваля.

Люди в ватниках и ушанках косят на фоне тронутых ржавчиной листов железа: сознательный оммаж художницы Сулпан Азаматовой стене катынского военного кладбища. А говорят они об испепеляющей жаре, которая длится уже сорок дней, и еще — что звучит уж совсем абсурдно — снова и снова пережевывают слова о необходимости потрудиться для государства и о некоем «Захаре Колаевиче» (потом станет понятно, что это зловещий капитан Николаев). Добавьте к этому звуки вьюги, а иногда и снегопад, и картина этого коллективного сновидения будет почти полной. Пожалуй, не сновидения — коллективного морока, нарушаемого экстатичным танцем женщины в сером пальто (точная работа Гульназ Науметовой): именно так персонифицирован образ легендарной волчицы Ашины, что в незапамятные времена вскормила раненого мальчика и тем спасла тюркский народ.

Легенду о волчице рассказывает Мирза — мальчик с ДЦП (Аделя Хасанова), а в финале, когда правда обо всех, наконец, вскроется (в том числе и правда о причастности к рождению Мирзы подонка-энкавэдэшника Николаева), он будто забудет о врожденном увечье и уйдет в зрительный зал. Это, конечно, никакое не чудо, просто в образной системе спектакля это существо амбивалентной природы: и тот изувеченный и спасенный волчицей последний тюркский ребенок, и сын (как выясняется, неродной) потерявшего в лагере свои лучшие годы Ибрагима, и обобщенный образ жертвы, уродующей все живое советской репрессивной машины.

Сцена из спектакля «Ашина».
Фото — архив фестиваля.

Спектакль внутренне музыкален, он выстроен на системе лейтмотивов, а о хореографии можно говорить отнюдь не только в связи с танцами (хореограф Ольга Даукаева): здесь музыкальны сами мизансцены. В момент танца Ашины в прострел между ржавыми стенами бьют в лицо зрителям прожектора (художник по свету Ильдар Шакиров), а сразу встык всегда следует монолог у уныло свисающей справа на авансцене лампочки.

Именно здесь, как на тюремном допросе, односельчане один за другим рассказывают свои истории. Есть ли за пределами этого села пресловутое «государство», нет ли, а Ибрагима и его жену эти люди добрые буквально сживают со свету. «За что?! Вы разрушили мою жизнь. За что?! В чем моя вина?!» — будет кричать в финале красивый статный Ибрагим (Зульфат Закиров) и наводить ружье на бывших одноклассников-доносчиков — таких забавных, нелепых и обаятельных со своей косьбой в начале спектакля, с такими правдоподобными объяснениями причин своей подлости в монологах. На ржавых стенах появятся проекции огня, а потом колоссальных волн.

Сцена из спектакля «Власть тьмы».
Фото — архив фестиваля.

В обоих случаях испытываешь подлинную языческую радость, и у водной стихии, несомненно, есть два измерения — реальное (из-за строительства Куйбышевского водохранилища несколько татарских деревень ушли под воду) и мифологическое. «Зло разрастается само по себе, а любовь требует усилий», — произнесет (возможно, чересчур патетически) Ашина. Конкретные узнаваемые искалеченные судьбы разрастаются в спектакле Казакбаева до масштабов антиутопии (на ум приходит «Повелитель мух»), и вдруг свесившийся в финале полупрозрачный стяг с неряшливо нарисованным усатым вождем оказывается не угрожающим полотнищем оголтелого официоза, а так — занавеской, легким прикрытием для разгула низменных инстинктов.

О них же, но по-иному, спектакль «Власть тьмы» Лизы Бондарь (адаптация текста Лизы Бондарь и Екатерины Августеняк) Альметьевского театра из небольшого нефтяного городка, который славится чуткостью к выбору режиссеров. Со свойственными ей интересом к антиномии живого/неживого и жесткостью режиссерского рисунка Бондарь выбрала совершенно особый способ существования артистов (к слову о качестве «сделанности»: даже текст для синхронного перевода на русский язык заранее записан для зрителей исполнителями, что не дает возможности даже для малейших отклонений). Одетые в рваные и небрежные, будто с помойки, обноски персонажи с обмотанными бинтами ногами и всклокоченными волосами похожи на потрепанных жизнью кукол. Всех их будто бьет в лихорадке, всех трясет и шатает — то ли от озноба, то ли от страха, то ли от вечного абстинентного синдрома, а, может, и от всего вместе.

Сцена из спектакля «Власть тьмы».
Фото — архив фестиваля.

Это поистине мир тьмы — на узкой, максимально приближенной к зрителям полоске сцены расположились голые сухие деревья без корней (художница Анастасия Бугаева). Персонажи уродливы, немощны и неустойчивы, как эти обрубки, а единственный яркий луч света в этом царстве — внезапно высвеченная фонариком расшитая блестками юбка вечно пьяной, с будто остановившимся взглядом Анисьи (Лилия Загидуллина).

Шипящим и злобным или, напротив, жалким и растерянным речитативам персонажей аккомпанирует очень специальный звукоряд, сотканный композитором Николаем Поповым на основе рекламных слоганов: «Темная, блестящая, густая… Все в восторге от тебя… Будущее зависит от тебя… Вот что я люблю». Недаром кульминация спектакля — возвращение беспробудно веселых Никиты (Динар Хуснутдинов) и Акулины (Лейсан Загидуллина) с покупками — огромными брендированными пакетами. Пластмассовый мир в спектакле Альметьевского театра, несомненно, победил. Сказанный в пустоту монолог Никиты (заодно думаешь, что мир устроен так, что это признание, будь оно услышано, тоже лишь усугубит положение героинь и никого не спасет) вязнет в мрачной консьюмеристской симфонии, и пропойце с внешностью персидского принца остается лишь вернуться обратно на праздник.

Сцена из спектакля «Первая любовь».
Фото — архив фестиваля.

Зоной охвата нетатарской программы «Ремесла-2023» стали города не только не столичные, но и подчас удаленные от региональных центров (самый крупный — Барнаул, откуда был приглашен Молодежный театр Алтая им. Золотухина со спектаклем «Ноябрьский зов» по пьесе Марии Малухиной), и это особый разговор. Лихость интерпретации тургеневской «Первой любви» из Ачинска, беспросветный абсурд обыденной жизни в «Тихом свете» из Губахи, кулинарные приключения как способ рассказать «Сказку о мертвой царевне и семи богатырях» из Сарапула. Правда, в эту обаятельную региональную программу затесался спектакль «История одной встречи» Русского драматического театра из Чебоксар в постановке артиста того же театра Андрея Аверина. Но столь унылую и лобовую интерпретацию шукшинских рассказов (пожалуйста, расскажите уже кто-нибудь молодым режиссерам, что бить женщину за то, что она больше зарабатывает, равно как и угрожать ее семье топором — не окей, даже если так написал классик) хочется списать на математическую погрешность большой и любопытной программы.

Фотографы фестиваля: Рамис Назмиев, Гузель Сафаргалиева, Ринат Муртазин.

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога