Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

2 февраля 2024

ПАРАД ОСТАНОВЛЕННЫХ МГНОВЕНИЙ

«Питер Пэн. Синдром».
Латвийский Национальный театр (Рига).
Режиссер Дмитрий Крымов, сценография Дмитрий Крымов, Удис Берзиньш.

…Они вваливаются в какое-то чужое жилище, предварительно побросав туда все свои сумки и чемоданы откуда-то сверху, куда забирались с немалым трудом. Возраст, одышка. Немолодой побитый жизнью мужчина и грузная женщина, его жена. Разглядеть в этой парочке Питера Пэна и фею Динь-Динь мог только Дмитрий Крымов, который поставил в Риге свой, возможно, самый горький и печальный спектакль. «Питер Пэн. Синдром». Синдром чего — вечного детства? Неизбывной горечи от вынужденных потерь? Утомительной обязанности играть и показывать фокусы — даже тогда, когда этого совсем не хочется? Двухчасовое действо, полное музыки и невозможных аттракционов (как только Латвийский Национальный справился?), все разъяснит.

Сцена из спектакля.
Фото — Джиртс Рагелис.

А почему, собственно, придуманный Джеймсом Барри и не желающий взрослеть Питер Пэн, вечный озорник и трикстер, должен ассоциироваться только с веселыми приключениями на детских утренниках? В Neverland, куда его отправил Барри, вообще-то живут потерянные — или умершие — дети. Все книги о Питере Пэне писатель посвятил пяти братьям Ллуэлин Дэвис, с которыми познакомился в Кенсигтонском саду. А потом заговорили о «проклятии Барри»: родители братьев внезапно умерли один за другим, один из братьев погиб на Первой мировой войне, другой утонул, третий покончил жизнь самоубийством… Погиб на лайнере «Лузитания» и друг и главный спонсор писателя американец Чарльз Фроман. Причем, по свидетельству выживших, отказываясь от места в лодке, он цитировал слова Питера Пэна о том, что смерть — это самое большое приключение…

И об этом тоже говорится в крымовском спектакле. Питер Пэн (его играет актер Эгон Домбровскис) не только придумывает для маленькой девочки, которая спала себе преспокойно в уже упомянутой комнате, разные приключения и фокусы — он вспоминает тех, кого давно нет на свете. Он звонит им по телефону — Яну Райнису, Михаилу Чехову. И они приходят! Все происходит на грани шаржа, гротеска — но так или иначе сутулый Райнис с седыми усами ходит по сцене театра, где он в двадцатых годах был директором, и вспоминает свою пьесу «Иосиф и его братья». А когда хрупкая фигурка неизменно сопровождающей его Аспазии уходит, тает где-то в арьерсцене, в самых дальних черных кулисах, дыхание перехватывает не только у латышского зрителя.

Д. Луриня (Фея), Э. Домбровскис (Питер Пэн).
Фото — Джиртс Рагелис.

Особенно эффектно появление Михаила Чехова: он возникает за спинами зрителей и идет к сцене по узким перилам верхнего яруса, так что, когда актер падает в заботливо подставленный Питером и его товарищами плащ, зал с облегчением аплодирует. Чехов у Карлиса Реерса блистательный, худой, весь устремленный куда-то ввысь. На этой сцене Михаил Чехов поставил своего первого рижского Гамлета: сам играл на русском, а все остальные — на латышском. Питер Пэн бережно ведет его «по Риге», и тот вспоминает: Бастионная горка, Колоннада, вокзал… «Куда ты теперь, куда дальше? Париж, Лондон, а может Нью-Иорк?» — Чехов молчит и только тянет руку вверх, показывая на небо. Туда. Там уже все.

Надо сказать, что когда Питер Пэн демонстрировал маленькой Марте свой первый сюрприз, — он разжигал на подмостках костер — в дверь ввалилась странная компания потерянных, кое-как одетых людей. Они вовсе не походили на товарищей по играм в пиратов или индейцев, которые обожал герой Барри. Пиратов и индейцев в спектакле вообще нет. В программке эти люди названы друзьями героя — возможно уже умершими, ведь он все время зовет, например, Андриса, и только в финале становится ясно, что того давно нет в живых. И их тоже, а не только Марту, Питер пытается развлечь — или отвлечь, непонятно. Одна женщина, рыдая, говорит скороговоркой: я ведь все время была первой, везде, в школе, в институте, в личной жизни, а теперь вот так, видишь как… Питер утешает ее, гладит: «Ты всегда будешь первой, даже когда вторая». И понимаешь, что все они — беженцы, бесприютные скитальцы, потерявшие всю прежнюю жизнь. Играют вместе с Питером, чтобы не сойти с ума. А беженцы ли нынешнего дня или путешественники по временам и мирам — это уже каждый решает сам. Ассоциации вообще возникают неожиданные: в сцене, когда вся компания весело бросается красной краской в нарисованные на бумаге дома, у меня сжалось сердце: как будто кровь стекала по белым фасадам… Не уверена даже, что режиссер или сценограф Удис Берзиньш об этом думали.

Сцена из спектакля.
Фото — Джиртс Рагелис.

Джеймс Барри писал: «Когда я был мальчиком, я с ужасом осознавал, что настанет день, когда мне придется оставить игры, и я не знал, как это сделать. Я чувствовал, что продолжу играть, но в секрете». Бесконечная, все более и более тонкая и изысканная, многослойная и ошеломляющая игра в спектакле Крымова — это просто способ выжить. Если остановишься — все, ты кончился. Кончилась твоя жизнь. Действительность тебя раздавит и уничтожит. Старый Питер Пэн устал, он уже еле передвигает ноги, но изобретает все новые и новые фокусы. Вот из брошенного в белое полотно яйца возникает багровое закатное солнце над бесконечным морем. Но Марта спрашивает: «А что там, внутри моря?» И на глазах зала оживают краски, и сцена превращается в подводный мир — огромная русалка с хвостом, причудливые водоросли… Невозможно описать все, что придумал Крымов в этом спектакле, одна только сцена дуэли Пушкина на Черной речке чего стоит. Важнее то, что все происходящее пропитано грустью и интонацией прощания, — как этого добивается режиссер — действительно загадка. Ему помогает музыка — Шостакович, Бетховен, композиторы эпохи барокко.

Есть один эпизод, о котором нельзя не сказать. В куче хлама на сцене обнаруживается чемодан, который с огромным трудом открывают. Там — фотопленка («это мы в Испании, а это вместе с Райнисом») и бобина со старым любительским фильмом. Бобину эту передают с помощью зрителей — через весь зал — техникам, которые могут помочь с просмотром. Выясняется, что это запись 1987 года — любительская съемка дня рождения того самого Андриса, которого все время ищет и зовет Питер и который, как мы понимаем, уже умер. И вот, запечатлев домашнее веселье, хохот и бокалы с шампанским, камера поворачивается к двери самой обыкновенной малогабаритной квартиры, дверь эта открывается, и на пороге возникает… Эдит Пиаф. Она поет «No, je ne regrette rien». Крымову удалось остановить время. Шок сначала от искусства компьютерного монтажа, а потом оттого, что «ne regrette rien» это неправда. Совсем неправда.

Сцена из спектакля.
Фото — Джиртс Рагелис.

Питер яростно топчет эту импровизированную свалку прямо на сцене — и это вся наша жизнь? и ее уже нет? и ничего не осталось? Среди бутафории затерялся настоящий арбуз, Питер жадно хватает розовую мякоть и сжимает пальцы. Капает сок, запах арбуза — помните у Чехова, море пахнет арбузом? — чувствуется во всем зале. Тишина.

Потом они вместе с танцующей феей (хореограф Анна Абалихина) исчезнут все в той же ночи черных задних кулис. Для меня это и был финал — все уходят, но театр остается. Он точно останется, даже когда и нас всех не будет. Но Крымов придумывает еще один финал: подросшая Марта стоит у кроватки своей дочки, которая тоже ждет от Питера Пэна игры. Он нужен. Он остается. Представление продолжается — неважно где, когда и с кем.

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога