Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

25 января 2023

МАЛЕНЬКОЕ КРАСНОЕ ПЛАТЬЕ, ИЛИ БОГ УСТАЛ НАС ЛЮБИТЬ

«Сын». Ф. Зеллер.
Театр «Красный факел».
Режиссер Алексей Слюсарчук, художник Ольга Фарафонова.

Спектакль «Сын» Алексея Слюсарчука в программке назван «лирической драмой», с чем согласиться трудно. Я бы назвала его, скорее, метафизической драмой, потому что никакой лирики в нем нет, слишком уж эта история (в интерпретации петербургского режиссера при поддержке художника) сближается с притчей и мифом. Возможно, наименование «лирическая» — это часть игры со зрителем, горькая авторская ирония, заключенная уже в определении жанра.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Сценография представляет собой слегка наклонный помост, обтянутый светлой тканью, перекликающейся с фоном подвесных декораций. Подвесные листы, как будто из фанеры, выглядят причудливым образом разрезанными черно-белыми листами, на которых рисунки интерьеров, лестниц и фрагментов дворов-колодцев преломлены в оптике кубизма, так что дерево растет кроной вниз, лестница идет по диагоналям и горизонталям. А еще эти графические элементы похожи на фрагменты пазла, заведомо не совпадающие своими краями. Эти плоскости, подвешенные на струнах к штанкетам, то поднимаются, то опускаются, обозначая перемену места действия, впрочем, принципиально от перехода с квадрата на квадрат игровой доски-планшета для персонажей ничего не меняется. Кроме ярко-красных дивана и пианино (ближе к авансцене, прямо в рамке портала) все стоящее на сцене — кресло, журнальный столик, два стула, обтянутых текстилем того же цвета, что и пол, безликий серийный торшер — выдержано в монохромной черно-бело-серой гамме.

Несколько в стороне от помоста справа стоит стилизованное деревце, объемное, но как будто тоже нарисованное. На голых ветвях деревца висят ярко-красные яблоки, отсвечивающие глянцевым блеском пластика. Образ нарисованного в графике мира поддержан в костюмах, а общее впечатление от мира на сцене — элегантность и холодность.

Еще до начала спектакля на авансцене на четырех стульях сидят Пьер, отец (Павел Поляков), Анна, мать (Дарья Емельянова), Николя, сын (Ростислав Самусев). Напротив Пьера — молодая красивая женщина, которую мы сначала принимаем за психолога, на прием к которой пришли все члены семьи. Потом психолог превращается в Софию (Екатерина Макарова), новую жену Пьера. Это тонкое наблюдение режиссера. Действительно, молодая женщина, которой мужчина жалуется на свою жену, скорее всего, станет его следующей женой. Пока Пьер и психолог оживленно беседуют, Анна и Николя сидят молча. При этом у Анны вид совершенно отрешенный, она смотрит в себя, и совершенно очевидно, что у нее депрессия.

П. Поляков (Пьер), Е. Макарова (София).
Фото — архив театра.

Первый акт проходит в полутьме, что, вместе с тревожной музыкой саспенса, создает зловещую атмосферу, и это помогает собрать внимание зала, потому что по действию в пьесе ничего не происходит. Обозначенная с самых первых реплик ситуация никак не развивается, и это поначалу воспринимается как недостаток пьесы, с которым режиссеру пришлось справляться. Подросток Николя не ходит в школу, он стал замкнутым, хотя никаких причин для этого у него нет (если уход отца в другую семью — не причина), мать с ним не справляется, она не знает, что делать, и просит помощи у бывшего мужа, который ведь не стал бывшим отцом Николя. Анна говорит, что Пьер должен поговорить с сыном. Пьер поговорил, но ничего не добился. Тогда Николя просит взять его в дом к Пьеру, потому что жить с матерью он больше не может. Действительно, мать находится в таком депрессивном состоянии, она настолько «не в ресурсе», что ей, конечно, не по силам жизнь с сыном-подростком, у которого трудный период.

С развитием спектакля, особенно во втором акте, начинаешь думать, что драматургическая «несостоятельность» пьесы, возможно, намеренно создана автором, чтобы уйти от бытовой драмы в пространство притчи и даже мифа. Диалоги сначала сына и матери, а потом сына и отца банальны и лишены психологической динамики. Ситуация статична: подросток говорит родителям, что ему тяжело жить, что ноша бытия для него невыносима, а они повторяют одни и те же вопросы: почему? по какой причине? Или дают одни и те же бесполезные советы: надо собраться, надо бороться, надо делать над собой усилие хотя бы ходить в школу.

Проблема может быть понята и описана в терминах психического заболевания или, говоря по-старинному, душевной болезни. Тогда на отце действительно лежит вина за то, что он забрал мальчика из клиники, несмотря на уговоры врача-психиатра. Но здесь все не так просто. Доктор (в исполнении Виктории Левченко) как будто заранее знает, какое решение примут родители. Она излагает свои аргументы дежурным тоном — каким в самолете стюарды исполняют этюд про безопасность и кислородную маску, — о том, как нужны Николя эти несколько недель под присмотром врачей, а тем временем с интересом наблюдает за той борьбой, которая происходит в головах родителей. Ее голос бесстрастен, ее глаза — цепки и любопытны.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Одновременно Николя включает все свое обаяние, весь свой дар убеждения, рассказывая, какой ад окружает его в больнице. Слушая его, мы понимаем, что у доктора нет ни одного шанса победить в этом риторическом поединке. Николя получит свое. И в то же время мы отлично понимаем, как он воспользуется своей победой, потому что про дедушкино охотничье ружье за шкафом нам уже рассказали. Ружье — это и орудие богов, и родовое проклятие, и театральное ружье, которое не может не выстрелить. Режиссер спектакля выстраивает историю так, что у зрителя нет вопросов к родителям — они действительно сделали все, что могли, они очень старались. Мальчика могла спасти любовь родителей друг к другу и к нему? Возможно, да, а может быть, и нет. В данном случае семейная история не имеет сослагательного наклонения. Если мальчик болен, то его ничто бы не спасло.

Но спектакль выстроен так, что болезнь Николя можно рассматривать как болезнь всего этого мира или как проклятие богов. Неслучайно Пьер надевает на Николя очень «театральный» золотой пиджак, так что юноша становится кем-то другим, переходит из бытового пространства в пространство мифа. И уже в этом пространстве он встречается со своей матерью Анной, тоже одетой в потрясающее золотое платье. Это длинное струящееся платье превращает Анну в богиню, возможно, в богиню подземного царства. Она слушает сына, но не понимает, почему он хочет вернуться от отца обратно к ней. По ее отрешенному тону и величественному виду ясно, что она больше не женщина и не мать, она орудие судьбы, она не в этом мире. Любит ли она своего сына? Скорее всего, думает, что любит, и Пьер думает, что любит. Но, возможно, никакой любви, кроме чувственной, в этом мире просто не осталось. Таково проклятие богов.

Человек, которого лишили чувственной любви, перестает быть живым, становится памятником самому себе, статуей, как это случилось с Анной. Если так понимать конфликт, то объяснимой становится роль Софии, молодой жены, отвечающей за чувственную любовь. Собираясь на вечеринку, София надевает потрясающее платье. Маленькое красное платье с вырезом во всю спину, спускающимся к ягодицам. Голая спина закрыта тонкой тканью телесного цвета, идеально подобранной по тону, так что не сразу ясно, что голая спина оголена условно. На Екатерине Макаровой красные туфли на высоких шпильках и чулки с широкой кружевной резинкой, которая при движении видна под коротким платьем, тем более что у платья есть по бокам разрезы, как у туники. София одета одновременно элегантно и вызывающе. Модельная фигура актрисы, ее красивые ноги в таком наряде производят ошеломляющее впечатление. Это уже не живая женщина, а воплощение эроса, богиня чувственной любви. На Софии тоже нет никакой вины, она искренне любит мужа и старается быть хорошей заботливой мачехой, но добром все это не кончится. София уже начинает чувствовать себя несчастной, потому что приходится делить Пьера с другими — с сыном, с прошлой жизнью, с его отцовским долгом перед Николя.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

В финале спектакля Пьер проигрывает в своей голове неслучившееся будущее сына: фантазирует о том, как повзрослевший Николя приходит к отцу и говорит о том, что переехал в Берлин и там ему гораздо легче дышать, он стал писателем, у него есть любимая девушка, с которой они решили жить вместе. Этот хороший разговор происходит на дальнем краю помоста, на пустой арьерсцене, которая хорошо просматривается — все подвесные элементы пазла в этот момент подняты. Пьер и Николя спокойно и тепло говорят друг с другом, они беззаботны и счастливы, но фоном их мизансцене служит видеоанимация, на которой камера «летит» над бесконечным условно-европейским кладбищем с нарисованными могилами, и эта кладбищенская печальная графика не дает нам забыть о том, что Николя больше нет, он присоединился к большинству.

В спектакле есть не только фонограмма, но и живая музыка, очень важная для действия. Во-первых, Екатерина Макарова замечательно исполняет на красном пианино несколько произведений, в том числе Шопена и Шуберта. Она не просто играет несколько тактов, как это часто бывает в драматическом театре, она играет произведение от начала до конца, обнаруживая талант пианистки и хорошее владение инструментом. В антракте в фойе публика слушает песни на французском в исполнении солистки Екатерины Жировой (актрисы театра) и музыкантов Максима Мисютина (аккордеон), Ильи Рахвалова и Льва Зверева. (К сожалению, в программке не написано, кто на чем играет.) Музыка позволяет публике немного отвлечься от мрачных предчувствий и той безысходности, в которую уже успел погрузить зрителей первый акт. Еще один момент коллективной беззаботности наступает ближе к развязке, перед самой смертью Николя: в зале гаснет свет, артист Павел Поляков «выходит из роли», становится собой и выясняет с работниками театра, находящимися за кулисами, что же происходит? Ему отвечают, что нет электричества (однако микрофоны продолжают работать). Свет загорается, на сцену поднимается тот же камерный квартет, начинает играть, но свет снова гаснет, и Павел Поляков просит музыкантов сыграть без электричества, кроме того, он обращается к публике с просьбой включить фонарики телефонов. Все в зале охотно откликаются. Атмосфера возникает праздничная, радостная, как на детском утреннике.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

После терапевтической паузы Николя все-таки стреляет в себя, мы видим родителей в трауре, несущих венки через зал по центральному проходу. Венки прислоняют к спинкам стульев, оставшихся стоять на арьерсцене с тех пор, как на них сидели Пьер и Анна во время разговора с доктором в клинике: Пьер ставит венок к спинке «своего» стула, Анна — к «своему». Затем мы видим Софию в том же невероятном красном платье, на красных шпильках. Она готовится принимать гостей в своей игровой зоне возле красного пианино. После воображаемого разговора Пьера с покойным Николя София успокаивает плачущего мужа и убеждает его, что ему не в чем себя упрекнуть, он сделал все, что мог. Она права.

Но дело в том, что спектакль Алексея Слюсарчука — это совсем не психологическая драма. Это печальное сказание о том, что цивилизация тотального эгоизма обречена, что Бог устал нас любить, что мальчик гибнет не потому, что болен, а потому, что будущего нет ни у кого.

В указателе спектаклей:

• 

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога