Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

16 января 2024

КАМСКОЕ ПОЛЕ ЭКСПЕРИМЕНТОВ

О творческой лаборатории «Театр русских поэтов» на фестивале «Камский» в городе Березники Пермского края

Пять лет назад кому-то пришла хорошая идея: сделать ежегодный фестиваль театров малых городов Пермского края. Суть фестиваля — в возможности поделиться опытом, продемонстрировать коллегам и землякам проделанное за год и, что самое главное, познакомить зрителей одного малого города с театрами других городов края. Так, в этом ноябре Березниковский драматический театр (не иначе, как БДТ) принимал у себя кунгурский ТЮЗ, Лысьвенский театр драмы, губахинский Камерный драматический театр «Доминанта», кудымкарский Коми-Пермяцкий драматический театр, Чайковский театр драмы и комедии и березниковский Драматический театр «Бенефис» для детей и молодежи.

Сцена из спектакля «Золушка».
Фото — Михаил Купрыгин.

На «Камский», как правило, привозят премьеры сезона. Удивительным образом во времена закручивающихся гаек пермские театры взялись за сказки. Что не удивительно — всегда в эпоху цензуры театр находил выход в сказочных аллегориях. Однако здесь сказочный материал отчего-то был видоизменен или упрощен — не использован во всем его потенциале.

Так, например, в «Золушке» Ольги Продановой в кунгурском ТЮЗе от пьесы Шварца мало что осталось: ни сюжета, ни иронической интонации. К примеру, перипетией в спектакле является перевоплощение булочницы и цветочницы в Фею-крестную, которая всю жизнь наблюдала за домашней тиранией в семье Золушки, но на помощь к ней пришла лишь в момент похода на бал. Спектакль полон ярких театральных трюков, но лишен главного — драматургии.

Или «Русалочка» Елены Забзеевой в театре «Бенефис» по пьесе для театра кукол Нины Гернет 1943 года. По сюжету Русалочка живет в тоталитарном государстве, где за смех и радость казнят, и соглашается лишиться голоса, лишь бы сбежать в свободный мир (надо сказать — заканчивается все хеппи-эндом). Режиссер убирает актуальный контекст пьесы, превращая либеральную Русалочку Гернет во влюбчивую дурочку, весь мир которой вертится, увы, вокруг мужчины.

Сцена из спектакля «Пиноккио».
Фото — Михаил Купрыгин.

А вот Юлия Беляева в спектакле «Пиноккио» кудымкарского Коми-Пермяцкого драматического театра, наоборот, к тексту Коллоди отнеслась с трепетом: композиционно первое действие спектакля — первая книга Коллоди, сюжет которой всем известен, а второй акт — дописанная, вторая книга Коллоди, которую широкий зритель может и не знать. Таким образом, первый акт воспринимается затянувшимся прологом, подводящим зрителя к знакомству со второй частью. Спектакль строится по закону: чем более человечным становится Пиноккио, тем более феерично само действие. Роль главного героя в исполнении Ярославы Ульяновой сделана по обратному принципу: из кукольной марионетки в драматическую актрису — эта постановка о том, что статус «человек» нужно заслужить.

Спектакль по рассказам Сергея Козлова «Философские сказки» в Чайковском театре драмы и комедии — пример грамотной работы со взрослой и детской публикой — спектакль для семейного просмотра. Режиссер Ирина Ткаченко создает «философское», внебытовое поле: очаровательные типажные зверюшки рассуждают о вечности, дружбе, смерти… Коллизия тут — в смене времен года, в самом течении жизни. Однако отсутствие единой сюжетной линии и нарочитая этюдность спектакля лишают его героев возможности развития: открывая спектакль просветленными, они просветленными его и заканчивают, пока зима сменяет осень, а весна — зиму…

Сцена из спектакля «Затворник и Шестипалый».
Фото — Михаил Купрыгин.

Были на фестивале и не сказочные постановки. Например, в губахинском театре «Доминанта» Алсу Юсупова и Кирилл Зайцев поставили антиутопию Виктора Пелевина «Затворник и Шестипалый». Пелевинский сюжет — о двух курицах на птицефабрике, которым удается победить систему и улететь в прекрасный мир. Режиссеры губахинского спектакля снимают социально-политический контекст пелевинского рассказа (инсценировка которого, кстати, была утверждена автором), делая подростковую жизнеутверждающую историю о взрослении и преодолении себя.

А вот «То самое» Андрея Шляпина в Лысьвенском театре драмы — ностальгический спектакль о внутреннем ребенке. К пьесе Дмитрия Калинина «Кое-что о том самом и не только…» режиссер Шляпин обращался четырежды: его спектакли по этой пьесе идут в Иркутском драмтеатре, в театре «Мастеровые» в Набережных Челнах, в Альметьевском драматическом театре и, собственно, в Лысьве. В пьесе Калинина главный герой выходит на сцену и в длинном прологе, прося зрителя выключить телефоны, как бы вскользь упоминает, что он вообще-то актер, и мы вообще-то в театре (собственно, по задумке драматурга «то самое» во взрослом возрасте обнаруживается исключительно в зрительном зале). И дальше происходит вхождение в роль ребенка, который, от лица взрослого, вспоминает свое детство, как бы режиссируя, реконструируя ситуации. Режиссер намеренно упрощает и без того несложную пьесу, убирая момент «превращения» — взрослые актеры с самого начала играют детей в офисном дресс-коде, ничем не оправдывая ни свой внешний вид, ни поведение.

Сцена из спектакля «Трагедия короля Ричарда третьего».
Фото — Михаил Купрыгин.

«Трагедия короля Ричарда третьего» Петра Незлученко стала завершающим фестиваль спектаклем и, что называется, спецвыпуском. Серьезный спектакль о том, к чему могут привести автократия и подмена понятий «добро» и «зло» (о нем подробно в № 115 «ПТЖ»).

Кроме фестивальной программы была творческая лаборатория под руководством Александра Вислова. Темой лаборатории был выбран «Театр русских поэтов» — приезжие режиссеры ставили с актерами театров разных городов эскизы по поэтическим пьесам Серебряного века.

ТЕАТР ЭСХИЛА И СОФОКЛА

Мария Романова выбрала для своего эскиза пьесу Марины Цветаевой «Ариадна» 1924 года — это первая трагедия из цикла «Тезей», посвященная его возлюбленным. Сюжет пьесы — древнегреческий миф о Тезее, который благодаря дарам Ариадны смог победить Минотавра и спасти афинян от уплаты долга в виде казни семи мужей и семи женщин. После победы Тезей отвез Ариадну на остров Наксос, где к нему явился Вакх и приказал отдать Ариадну. Тезей послушно оставил спящую жену и уехал, чем вызвал гнев своей покровительницы Афродиты, которая завещала ему хранить верность Ариадне. Перипетийным — решающим — моментом пьесы является разговор Тезея с Вакхом и предательство Тезея. Изначально даже сам цикл пьес должен был называться «Гнев Афродиты» — для Цветаевой это трагедия мужского предательства. Об этом же эскиз Марии Романовой.

Сцена из эскиза «Ариадна».
Фото — Михаил Купрыгин.

Пьеса Цветаевой — музыкальная, экспрессивная, эротическая и стихийная — в постановке Романовой становится символистской. Ариадна (Анна Лакомкина) в белом тюлевом платье-сорочке почти все действие держит в руках большой черный шар — из играющего ребенка превращаясь в оставленную женщину. Хор (Екатерина Шадрина, Елизавета Полякова, Мария Поздеева и Елена Водонос), Тезей (Константин Лилык), Эгей (Анатолий Бутор), Минас (Вячеслав Беляков-Нестеров), Чужестранец (Алексей Наволоков) и Вакх (Анатолий Бутор) — все в траурном черном. Трагедия случилась в экспозиции, когда безумный Минас приказал казнить афинян: простая человеческая несвобода как мироощущение заявлена с первых минут действия. Символистский конфликт снаружи/внутри становится тут способом актерского существования: (без)действующие лица играют голосом.

Главным героем эскиза Марии Романовой становится, конечно, текст Цветаевой — в мелодике и ритмике ее стиха режиссер находит драматическое. Романова демонстрирует мир невидимого и невысказанного, спрятанного между строк цветаевской поэзии. Сложно воспринимающийся на слух нарратив угадывается через мизансцены: геометрия древнегреческих узоров в минималистском пластическом рисунке роли, когда актеры медленно принимают античные позы. Главным сценографическим решением оказывается перманентно присутствующая тень: луч света оставляет на белом заднике темные искаженные фигуры.

Сцена из эскиза «Ариадна».
Фото — Михаил Купрыгин.

Ариадна у Романовой есть символ положения человека во Вселенной — бездейственного и бесправного, таскающего свой горе-шар по миру. Лакомкина существует сомнамбулически (не хватает разве что тюлевого занавеса): ее Ариадна беспрерывно смотрит вдаль стеклянными глазами, поднимая хрупкие руки, заторможенно ступая в тяжелое будущее.

В решающий момент оказывается, что непобедимый Вакх есть умерший Эгей, отец Тезея. Анатолий Бутор, прислонившись к белому заднику, пускает уродливую остроносую нечеловеческую тень, пока Константин Лилык мечется по авансцене. Брошенную Ариадну встречает тот же скорбный Хор — потому что лучше уже не станет.

Метерлинк называл символистский неподвижный театр театром Эсхила и Софокла. Таким Мария Романова услышала текст Цветаевой — и таким он прозвучал.

СЛОВО ПАЦАНА

Александр Огарев поставил театральный эквивалент крыжовниковскому сериалу — «Страну негодяев» по неоконченной драматической поэме Сергея Есенина 1923 года.

По сюжету поезд, который следует от места золотых приисков, грабит банда «зеленых» под руководством Номаха. Поезд с золотом охраняют красноармейцы во главе с Рассветовым. Отыскать преступников и похищенное ими золото поручается китайскому коммунисту / советскому сыщику по имени Литза-Хун, якобы прибывшему в СССР из Шанхая. Литза-Хун под видом торговца опиумом отправляется по следам Номаха. Узнав о подпольной квартире в Киеве, Литза-Хун вместе с красноармейцами едет на задержание, но Номах отдает золото напарнику, и тот под видом рабочего уносит его из квартиры прямо во время облавы. Номах же прячется за большой портрет Петра Великого, глаза которого «начинают моргать и двигаться». В результате Номах сбегает, и в неудаче красноармейцев обвиняют китайца.

Сцена из эскиза «Страна негодяев».
Фото — Михаил Купрыгин.

Жанр есенинской пьесы можно определить как вестерн: детективный сюжет, лишенный интриги, когда на первый план выходит не разгадка тайны преступления, а погоня за преступником. Конфликт пьесы при этом переносится с межличностного на конфликт власти и народа (действие происходит в 1919 году на Урале, бывший революционер Номах, разочаровавшись в коммунизме, стал анархистом). Собственно, эскиз Огарева — про эту политическую, социальную, психологическую неустойчивость жизни в разгар гражданской войны.

Режиссер интегрирует зрителя в поле действия своего эскиза: репетиционная аудитория Березниковского театра задействована целиком, зрительские места расположены в правом дальнем углу, а пространству для игры отдана вся площадка (так, сидящим слева зрителям практически не видно происходящего справа от сцены). И это правильное решение — спустя сто лет россиянин испытывает синонимичную неустойчивость. Мизансцены выделяются светом — с помощью напольных торшеров, настольных ламп и фонарей. Слева стоит барабанная установка (саундтрек эскиза — дерзкий рок), за которую периодически садится Олег Романовский, играющий повстанца Барсука; справа, перед зрителем, самодельный занавес, используемый для мизансценического зонирования.

Огарев, вслед за автором текста, играет с жанрами. Его эскиз на первый взгляд — комедия. Легкая ирония над провластными комиссарами, которых в два счета одолевает ковбой Номах (Евгений Любицкий). Надо сказать, все существуют характерно: от пугливого Замарашкина (Антон Нистратов) до карикатурного Литза-Хуна (Юлия Трапикас), от парочки кокаиновых дворян Щербатова (Денис Богатырев) и Платова (Наиль Гайнулин) до бестолкового Рассветова (Данил Лаптев), от многоликого Повстанца (Анастасия Коневских играет сразу четыре второстепенные роли — все по-разному) до шутливого Чекистова (Михаил Ромадин). Все, кроме Кабатчицы (Алена Кустова), которой отдана роль резонера: она безо всякой иронии и юмора играет трагедию потерявшегося в войнах человека. Почти все действие она пытается удержать равновесие на носочках, проговаривая монолог о своем прошлом, в котором была дворянкой, и так и не находя опоры в новой реальности.

Сцена из эскиза «Страна негодяев».
Фото — Михаил Купрыгин.

Кульминационный момент решен у Огарева иначе. Никакого портрета нет — оно и понятно. Номах заворачивается в самодельную кулису, переодеваясь затем в кимоно Литза-Хуна и сбегая от правосудия. Заканчивается эскиз массовой сценой пожирания комиссарами яств на столе Номаха — голод и нищета победили в этой войне.

ВЕРНИТЕ МУЖА ДОМОЙ

Трагедия в пяти сценах с хором «Протиселай умерший» Валерия Брюсова в постановке Александра Локтионова прозвучала своевременно. Древнегреческий сюжет о Лаодамии, которая возвращает мужа из мира мертвых, а потом убивает себя, чтобы быть вместе с ним, попал в нерв времени.

Александр Локтионов выстраивает минималистичное пространство морга: три черных кулисы-ширмы по диагонали в балетном зале Березниковского театра, из которых выкатывают двухъярусные каталки с трупами. Трупы — действующие лица трагедии. Режиссер идет по сюжету пьесы, не изменяя авторских слов (однако звучат они отчего-то вполне прозаически), убирая лишь финал, в котором любовь одолевает смерть. Локтионов снимает символистский пафос Брюсова — реальна тут только смерть, после которой нет ничего (собственно, богов как действующих лиц в эскизе Локтионова тоже нет).

Сцена из эскиза «Протиселай умерший».
Фото — Михаил Купрыгин.

Брюсову было важно сохранить форму древнегреческой трагедии: он использует ее структуру и размер, вводя хор в число действующих лиц. Локтионов от хора не отказывается: Дарья Попова, Ольга Проданова и Екатерина Бартова поют а капелла, создавая тревожную атмосферу небытия.

Режиссер убирает момент узнавания о смерти — перед зрителем каталка с большими черными углями, повторяющими силуэт трупа, и берцами, завершающими эту композицию. Визуальными средствами режиссер вводит дополнительный контекст — брат Лаодамии Фрасон (Дмитрий Сидоров) одет в военную форму. Да и берцы на каталке намекают на причину смерти Протиселая — он умер на войне. В пьесе узнавание происходит, когда Гонец (Андрей Минин) приносит пробитые латы Протиселая. Тут же Гонцу отдана комическо-ироническая роль: «Царице передайте, что пришел конец», — произносит он, заменив случайно одну букву. И эта ошибка становится главным тезисом эскиза Александра Локтионова — с войной приходит конец.

В пьесе Брюсова, как и в древнегреческом мифе, как и в эскизе Локтионова, представлено состояние человека, находящегося на грани двух миров. Заклинательница (Ксения Спиридонова) расчесывает царице волосы, снимая с нее траурное черное платье и надевая белое, — так происходит инициация в мир мертвых. Тень Протиселая (Виталий Вычигин) появляется после этого: бьющийся в агонии ПТСР военнослужащий игнорирует слова любви Лаодамии до тех пор, пока та не предлагает сойти в Аид. Однако после самоубийства Лаодамии чуда, как у Брюсова, не происходит — наступает рядовая смерть.

Сцена из эскиза «Протиселай умерший».
Фото — Михаил Купрыгин.

Эскизы эти, в отличие от большинства фестивальных спектаклей, оказались ко времени — видно, времена настали такие, что сказочные аллегории уже не работают. Наступила эпоха трагедий.

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога