«Список Паперной». Новая Голландия. Спектакль создан в рамках фестиваля «Сенокос» при поддержке Творческого сообщества МИРА, «Музея ОБЭРИУ» и проекта «Новая Голландия: культурная урбанизация». Автор идеи и сценария, режиссер Константин Учитель, художник Ольга Павлович

«Список Паперной» — тот, казалось бы, невозможный уже душевный опыт, который оказывается в сотни раз огромнее, чем просто «впечатления о спектакле». Его звуки, отголоски, дыхание длятся и звучат внутри тебя, просматриваешь отрывки, схваченные на телефон дрожащими руками, как воспоминание об утраченном рае.

Кирпичный зал с высокими сводами, панорамные окна во всю стену, кажется, что это пространство в Новой Голландии будто нарочно создавали под этот спектакль. За окнами ноябрьский мрак, а здесь — здесь светло как днем. Длинные столы во всю залу со светлыми домоткаными скатертями, вперемешку сидят гости и участники. Разливают красное вино из графинчиков, белые и черные хлеба ломтями лежат в корзинах, масло в масленках (клянусь, давно не чувствовала такого вкуса настоящего хлеба и настоящего масла, словно и здесь не суррогат, а то, что сделано и передано руками и из рук в руки), сухоцвет в вазах, около белых тарелочек — приборы, закрученные в крафтовую бумагу с розовым цветком сухой лаванды (тебе непременно захочется забрать этот букетик как часть этого волшебного предметного мира, созданного Ольгой Павлович, унести с собой, оставив хоть что-то в руке, как нить Ариадны, по которой сможешь вернуться обратно). Перед каждым из гостей на белой тарелочке — маленькая книжечка, распечатанный на тонкой газетной бумаге песенник Паперной.

Сцена из спектакля.
Фото А. Иванишина.

Да, нам сразу расскажут, из какого зерна родился замысел спектакля, — о застольях обэриутов, где чудили, смеялись, пели песни, разыгрывали сценки, и именно эти песни, собранные и спетые прошедшей через ад лагерей, ссылок, войны красавицей и переводчицей Эстер Паперной, легли в основу спектакля. Но, конечно, здесь не песни поют, здесь вспоминают ту утраченную культуру, философию бытия и быта, которая окончательно обрушилась и погибла в темных тридцатых вместе с людьми, пропавшими в этой тьме. Что осталось от них? Страницы с их стихами и дневниками, несколько фотографий, воспоминания выживших. От Эстер не осталось и портрета — только голос, звучащий в финале, записанный в 80-х, пропевающий эти песни, — и голос этот, сильный, низкий, живой, своими обертонами так похожий на голос Ахматовой, оказывается одним из самых мощных свидетельств этой эпохи.

Я, конечно, опозорюсь как человек, у которого все плохо с музыкальным образованием, но напишу: как мне думается, Константин Учитель, автор идеи и режиссер, конечно, выстраивает этот спектакль по законам музыкальной драматургии, сочиняет свою ораторию, где главная тема разбивается, как ручей о камни, дробясь и переливаясь то сольной песней, то дуэтом, то голоса сливаются воедино, то вновь распадаются на свои ручейки, мы с радостью погружаемся в эту музыкальную феерию, наблюдаем за азартной перекличкой голосов, русские песни сменяются финскими, звучат идиш и английский, высокая латынь и приблатненная «Маруся». Музыкальные номера прореживают историями о той или иной песне, воспоминаниями о музыкальных пародиях или хармсовских выходках или… но вот уже «Андалузская песня» оттеняется сгущающимся в воздухе сумраком, веселые воспоминания сменяются на тревожные, настроение меняется, свет угасает, чтобы этот песенный океан, все ручьи и водопады сошлись в финале, когда трагические аккорды Баха уже не оставляют надежды на счастливый исход. Тогда на фоне огромного панорамного окна звучат тихие голоса теней, произносящих последние слова из дневников и воспоминаний обэриутов, компании безумцев, поэтов и весельчаков, которых вот-вот проглотит тьма и навсегда скроет: арест, арест, смерть, психбольница, лагерь. Все те, о ком нам рассказывали и пели два часа, они все исчезают, погибают, и пустеет пространство, и уходит с ними свет. Как кульминация — Ксения Плюснина читает «Гимн еде», который Эстер Паперная написала в лагере, то ли с гибельным восторгом, то ли с плачем, и в котором о том аде, где она оказалась, больше, чем может рассказать документальная проза.

Конечно, такой степени воздействия и погружения нельзя было бы достичь, не будь этого пространства, объединяющего всех, делающего тебя соучастниками этой истории.

Сцена из спектакля.
Фото А. Иванишина.

Этот спектакль как ритуал. Идея посадить всех за длинные столы буквой П, за которыми прежде сиживали в деревнях, когда всем миром приходили и на крещение, и на поминки, она проста и невероятна. Все меньше столов, за которыми сейчас собираются люди, все меньше — тех людей, кого ты можешь позвать за такой стол. Образ стола в мировой культуре всегда был одним из ключевых, символ общинности и ритуала. Это и обеденный семейный стол, в центр которого ставили чугунок с кашей, кулич на Пасху, свадебных голубей, люльку с дитем, а потом — и гроб.

И в спектакле этот стол, за которым мы сидим, длинный, деревенский, исподволь прорастает до универсума, круговорота жизни — вот мы всей деревней слушаем и проживаем рекрутскую песню, провожая в солдаты белоголового пацана, вот мы уже за свадебным столом, когда подруженьки прощаются с невестой, а вот и за моряцким столом чокаемся вином, а пьяные моряки ухают и орут свои куплеты. От свадебного стола до тризны, от трактирного до стола тайной вечери с Иудиным предательством. И вот сидишь за этим бесконечным столом рядом с людьми, преломляешь с ними хлеб, и кажется, ты знаешь их давно-давно, кто-то даст тебе нож, масло, кто-то поделится вареным яйцом, кто-то поймает взгляд и улыбнется, и в этих бесхитростных действиях вновь прорастает связь людей, которой мы все сейчас лишены, мы словно заново учимся вместе дышать, любить, петь, плакать.

И в какой-то момент ты себя ощущаешь на новом ковчеге. И корабль плывет, и вся жизнь, весь рушащийся мир, он где-то там, а мы сейчас здесь, и, пока будем петь, этот корабль не остановится и нам не надо будет сходить на берег.

Сцена из спектакля.
Фото А. Иванишина.

Совершенно невероятная компания артистов, сумевших так легко и красиво, с таким азартом и погружением провести нас через все эти каскады эмоций и историй, крадущие твое сердце без остатка, что я не знаю, как их всех описать. Ты просто влюбляешься в каждого и каждую. Это «разгул» импровизации, внутренней свободы и соучастия, ах, как же все хороши. Что, я не знала, что Женя Анисимов — чистая ртуть, сгусток энергии? Знала, но невозможно же, невозможно оторваться от его пародийного Вертинского или его кабальеро с «Андалузской ночью»… А как поется Анной Вишняковой финская песня, а этот абсолютно прекрасный нервный, подвижный, то деревенский дурачок, то хитрый белобрысый юнец, подмигивающий тебе через стол, Иван Капорин со своей скрипочкой? А неуклюже разыгрывающий пантомиму о смерти Маруси Дмитрий Крестьянкин? Я их всех назову, как можно без них всех, без Анны Нечаевой, Бориса Павловича, Наталии Учитель, Лёни Нечаева с его верной подружкой гитарой, городского пацанчика, Никиты Хорольского с его ангельским голосом, Кати Мининой, Ивана Вальберга, похитившего сердца всех девушек, оказавшихся в зоне поражения.

За каждым из них нет закрепленной роли или образа, они, скорее, ваганты и трубадуры, разыгрывающие смешные сценки и разрывающие сердца балладами на городской площади, и свобода перевоплощения и существования в этой многолюдной структуре, где есть все и голос каждого слышен, — невероятна.

Повторится ли это счастие, счастие быть внутри этого временно-пространственного континуума? Знаю одно — за него можно заплатить любые деньги, потому что у этого нет цены.

Ноябрь 2025 г.