Г. Э. Лессинг. «Натан Мудрый». Театр «Шалом».
Режиссер Петр Шерешевский, художник Фемистокл Атмадзас

К «Натану Мудрому» невозможно применить привычные этические маркировки.

В мещанской драме Лессинга, где чудесный и сентиментальный финал призван примирить всех со всеми, мир остается черно-белым. У Шерешевского — все иначе.

Проверенная временем теория относительности — спасибо за нее дедушке Эйнштейну — подвергает сомнению любое утверждение и любой вывод (об этом вспоминает дочь Натана Рэха). И никто не знает, как твои слова или поступки будут истолкованы потом. Но именно уверенность в «правильности» мироустройства помогала нам ощущать под ногами хоть какую-то твердую почву. В «Натане Мудром» Шерешевского герои исполняют философские зонги о том, как наши мировоззренческие конструкции стремительно меняются и в то же время упрямо сохраняют архаичные скелеты. То, что пару веков назад казалось аксиомой справедливости (да и в не столь далекие времена тоже), сегодня выглядит дикостью — и все же возрождается в нас.

Персонажи Лессинга у Шерешевского перевернуты, многослойны, непредсказуемы. Они лишены однозначности: больше не исключительно положительные и не исключительно отрицательные. Как реагировать на их поступки? В этих средневековых людях так много слишком человеческого. Это поступки людей, рядом с которыми мы живем, работаем, спим в одной кровати.

Действительно ли друг Натана дервиш ведет себя по-дружески? Так ли мудр и безупречен сам Натан, спонсирующий своим богатством военные походы Саладина? Настолько ли возвышенно-прекрасна его дочь Рэха, готовая поверить в чудесное спасение от ангела, лишь бы не принимать спасение от врага-иноверца? А христианский храмовник — насколько его донос на Натана ради личной выгоды соответствует благородству рыцаря? Или он больше напоминает банального гопника в трениках?

И в обратную сторону: христианский епископ — просто бессмысленный религиозный фанатик и кровопийца или все же жертва воспитания, которое строилось на ненависти к неверным? А тиран Саладин — действительно ли он главный злодей этой истории или всего лишь пешка в руках своей властной сестры Зитты?

Как говорит сам Натан Саладину, рассказывая притчу о трех кольцах религий, мы не знаем, где правда, — и, скорее всего, ее нет ни в одном из вариантов.

Сотрудники перерабатывающего предприятия Натана перечисляют в шутливой песенке древние кровавые законы, по которым жизнь человека не стоит ровным счетом ничего. Но именно в этой легкости проявляется иное: антропологическое любопытство. Мы смотрим на прошлое как на странную архаическую систему, где справедливость строилась на гибельных принципах — и была нормой. Но то, что мы сейчас считаем нормой, действительно ли ею является? Как долго она продержится? Норма меняется, искажается, изнашивается. Кажется, что современные законы уже радикально ушли от лессинговских и средневековых, но одновременно и сами устарели. Пора бы и их отправить в переработку, перешагнуть наконец нашу сегодняшнюю реальность — превратить черную пахучую резину в золотую пыль.

Но не является ли это утопией? Не останется ли пыль пылью — и, как финал спектакля, надежда на дальнейшее чудесное преображение нашего общества окажется наивной, смешной и глупой? Новая форма старого материала не меняет его сути. Или все же чудеса переработки возможны?.. Очень хочется верить, что да.

По крайней мере антрополог Юваль Ной Харари в книге «Sapiens» настаивает: способность верить в нереальные, воображаемые конструкции — то, что вообще позволило человечеству добраться до нынешней ступеньки развития. Эта вера часто оборачивается против нас, но она же и спасает. Нам легче поверить в абстракцию — будь то государство, религия или ангельское спасение, — чем признать факт, который жизнь подсовывает прямо под нос. Проще верить в случайное родство, в чудесную помощь, в возможность участвовать в гигантских бюрократических схемах и при этом не запятнать себя, чем смириться с тем, что окружающие абсурд и ужас не имеют выхода. Страшные судебные разбирательства не заканчиваются индийским танцами о любви и прощении — мы знаем это.

Но нам, зрителям, хочется верить в по-индийски сладкий сентиментальный финал при всей его подчеркнутой, нарочитой и смешной невозможности — чем спектакль лишь наглядно подтверждает мысль Харари. Эта глупая способность верить в то, что не имеет материального воплощения, может работать и на благо. И если она спасала нас по мере эволюции, значит, есть шанс, что спасет и завтра.

Ноябрь 2025 г.