«Список Паперной». Новая Голландия. Спектакль создан в рамках фестиваля «Сенокос» при поддержке Творческого сообщества МИРА, «Музея ОБЭРИУ» и проекта «Новая Голландия: культурная урбанизация». Автор идеи и сценария, режиссер Константин Учитель, художник Ольга Павлович

Компания, собравшаяся сначала в многооконном помещении бывшей ГЭС с видом на реку Нерль, а теперь — за двумя длинными столами в просторном павильоне Новой Голландии, чтобы музицировать, петь и рассказывать (в программке сказано — «создавать новое свидетельство»), отправляет нам важнейшее послание.

Эта весть — о чуде.

Сцена из спектакля.
Фото А. Иванишина.

Ведь чудом было возвращение из лагерного ада Эстер Соломоновны Паперной, чудом была запись на кассету ее голоса — трех десятков песен, и чудо, что они пришли к нам сегодня и стали частью жизни.

Усадить зрителей и актеров за красиво и строго накрытый стол — художник Ольга Павлович, браво! — чтобы пить вино и воду, есть хлеб и сыр, петь песни обэриутов из «списка Паперной», — что может быть проще и гениальнее этой идеи?.. Река времен протекает по этому столу, мы все на ее берегах, касаемся локтем соседа, сосед берет гитару и поет, просто встает и поет, просто сидит и говорит, и вот уже все тут, все тут, все тут: Хармс, Олейников, Введенский, Липавский, Заболоцкий, Маршак и, конечно, Эстер Соломоновна Паперная, литератор, переводчица, поэт, редактор, женщина с феноменальной памятью, помнившая тысячи песен на разных языках мира, вернувшаяся после 17 лет лагерей — «веселая», как сказано в чьих-то мемуарах, по-прежнему остроумная, только совсем седая.

Гениально и просто. Прошлое — стало настоящим, как хлеб и красное вино.
Всё здесь роднит музыка. Связывает, скрепляет.

Все артисты — и, конечно, сам Константин Учитель, придумавший и поставивший спектакль-застолье, — прежде всего — космически музыкальны.

Композиция, выстроенная Учителем, это живая музыкальная вязь. Река течет, затихает в пологом месте, обрушивается, гремя, с порогов, опять струится… Драматургия! Зритель вовлечен, покорен, очарован — захвачен с первой до последней минуты. Чутко слышит, реагирует — когда нужно, веселится и ликует, хлопает, когда надо — замирает.

Сцена из спектакля.
Фото А. Иванишина.

«Как канули в дыму все алеуты… Так канули во тьму обэриуты». В моей голове всплыла эта песня Вероники Долиной, которую я слушала в 80–90-е годы. «Памяти Даниила Хармса». Тогда мне казалась слегка надуманной рифма «алеуты — обэриуты», и эта песня у вообще-то очень любимой Долиной не была в числе самых-самых. А вот сейчас она сама собой возникла из прошлого, из тьмы, из дыма. «Но жив же алеут на свете, и жив обэриут в поэте». Жив… Песня как будто неотсюда, а я, пожалуй, разрешаю ей войти в список, в обновленный список Паперной! Так в спектакле Иван Вальберг просит разрешения спеть «В городе Тарусе» на стихи Николая Заболоцкого, хотя песня написана гораздо позже 1930-х и за теми, обэриутскими, столами никак не могла быть спетой. «Она нам не подходит!» — строго возражает Женя Анисимов. «Да, она нам не подходит… Но мы ее обязательно споем!» — решает Константин Учитель. Он позволяет песне — быть. Влиться в общую реку. Стать частью именно этого застолья, отозваться другим песням.

Так строится этот спектакль, так завязывается его очень живая жизнь.

Сцена из спектакля.
Фото А. Иванишина.

Ведь мало придумать общую канву: поем песни из списка… Новый порядок исполнения, не совпадающий полностью с последовательностью записанных песен, — это тоже еще не всё. Удивительно, как легко и естественно протекает сама застольная «беседа», как темы перелетают с одного края стола на другой, как чутко слышат друг друга соавторы-исполнители, иногда подшучивая, не перебивая — но подхватывая, поддерживая и продолжая. Искренняя заинтересованность в предмете разговора воодушевляет всех. С самых первых слов Учителя, который объясняет законы спектакля и вводит в курс дела, воцаряется невероятная атмосфера единения — и нет никакой неловкости, которая часто возникает (у меня) на спектаклях без линии рампы.

Драматургия сложна. Понятно, что песни чередуются с разговорами — надо ведь о многом рассказать. Тема «обэриуты и музыка» огромна, и в спектакле она дана весомо и выразительно в россыпи мемуарных фрагментов, в описании анекдотических случаев, в диалогах, вопросах и ответах, зарисовках. Важна интонация рассказа, не только факты. Вот, например, повествует Борис Павлович. Встречаются-де Паперная и Хармс на лестнице, ведущей в редакцию журнала «Чиж» (в Доме Зингера), и сразу начинают петь любимую песню по-немецки! Они ведь знали в совершенстве несколько иностранных языков! А тут идет директор издательства Чевычелов (по прозвищу Какбычегоневычелов) и впадает в ужас, потому что во вверенном ему советском учреждении товарищи поют — как же это можно! — на немецком… Модуляции голоса Бориса заменяют возможный (но излишний) комментарий.

Чередование песен сольных, дуэтных и исполняемых всей компанией; переходы от лирики к юмору; смена языков — русский, немецкий, финский, идиш и иврит, украинский и так далее; смена жанров — солдатская строевая, изысканная баллада, протяжная поминальная, городские и казачьи романсы, Бах, Гайдн, Карл Микаэль Бельман… Ритм спектакля держится на всех этих разнообразных переходах, переключения создают объем, и темы проводятся через все «каналы». О смерти, например, поется и в знаменитом жестоком романсе «Маруся отравилась», и в «Реквиеме» на слова и музыку Бельмана, и в «Русалке», переведенной Маршаком (публику невероятно заводит лихое исполнение песни английских моряков о том, как все утонули). Ироничность, свойственная обэриутам, их интерес к литературной и музыкальной пародии, колкий юмор — все это окрашивает в светлые тона первую часть спектакля. Вторая часть по настроению ближе к тризне, наш стол становится поминальным, ведь «канули во тьму обэриуты», почти все не пережили рубеж 1930–1940-х, репрессии и войну. Перипетией в середине спектакля служит протяжная, надрывающая душу рекрутская песня «Три садочка» о том, как мать провожает сына «на службицу», расстается с ним навсегда, до конца жизни… Никита Хорольский высоким тенором солирует, подтягивают все, и исконная, отнюдь не сувенирная народная песня изливает великую скорбь.

Сцена из спектакля.
Фото А. Иванишина.

Композиционно открывает и замыкает длинный ряд поморская песня, первая из списка. «Уж ты гой еси, море синее…» — осторожно пробует мелодию Вальберг. Мерный ритм повторений «море синеё да всё солоноё, всё солоноё да всё студеноё» вызывает в воображении лодку в волнах, взмахи весел. В финале эта же песня звучит в записи, нам позволено услышать саму Эстер Соломоновну Паперную, которая поет именно так — обозначая мотив без распева. Как будто в течение двух часов мы постепенно приближались к ней и к праву познакомиться с ее голосом. За время спектакля звучат ее переводы, пародии из сборника «Парнас дыбом» и, ближе к концу, стихи, сочиненные ею в Карлаге, «Гимн еде и Нюсе Макаренко». Этот потрясающий текст — еще одна «застольная песня», в которой автор, с горькой иронией вспоминая былые пирушки, восхваляет суп, сваренный лагерной поварихой Нюсей, — Ксения Плюснина читает, а вернее — выкрикивает — не от имени тонкой интеллектуалки Паперной, а от себя самой, от всего сердца, разорванного болью за этих прекрасных чудаков «в широких шляпах, в длинных пиджаках, с тетрадями своих стихотворений».

В финале спектакля, в торжественной и светлой коде, объединяющей всех исполнителей на фоне панорамного окна, звучит хармсовская тема чуда, мечты о чуде, которое надо ждать. Только вера в чудо и может поддерживать жизнь. «Как страшно тают наши силы… Как страшно! Но Боже слышит наши просьбы. И вдруг нисходит Боже к нам». Весть о чуде уношу с собой. Вместе с коричневой салфеткой, к которой тоненькой веревкой привязан маленький сухой цветок. Салфеткой с нашего общего застолья.

Ноябрь 2025 г.