Е. Козловский. «Руфь, или Сентиментальная история, случившаяся на окраине империи». Театр для детей и молодежи (Кемерово).
Режиссер Ирина Латынникова, художник Светлана Нестерова

В. Ладутько (Пианистка). Фото А. Стрельцовой

В отечественной истории была Вера Лотар-Шевченко — французская пианистка, вундеркинд-виртуоз, с четырнадцати лет концертировавшая с маэстро Тосканини. Или не концертировавшая, и это беллетристические домыслы писавшего о ней Симона Соловейчика… Но точно, что она вышла замуж за русского эмигранта, мечтавшего вернуться в Россию. И что они вернулись всей семьей, вместе с тремя сыновьями Шевченко, вернулись в 1939 году — строить социализм. Владимира Шевченко арестовали, посадили, и то ли он сошел с ума в тюрьме, то ли его расстреляли — Вера точно не узнала, сама оказавшись на долгие годы в лагере. Она безмолвно играла на деревянной клавиатуре, вырезанной в нарах, не давая переломанным артрозным пальцам забыть Дебюсси и Баха (пальцы ей переломал с особым тщанием надзиратель, а артроз — так это она мыла на морозе посуду). После освобождения, в платке и опорках, нищенка нищенкой, пришла в музыкальную школу в Нижнем Тагиле и попросила пустить ее к роялю. Город был привычен к появлению вчерашних зэков, и ее пустили. Она заперлась в классе и играла много часов, пока не уснула прямо за инструментом. Под дверями плакали тагильские музыкальные учительницы, хотя экспрессия этой неизвестной казалась им излишней, она яростно выходила за указанные в партитурах оттенки и нюансировки, давая сплошное фортиссимо, и здание просто сотрясалось, столько страсти было в этой встрече пианистки и рояля после долгой разлуки… За восемь лет лагерей Вера так и не выучила русский, говорила с трудом. Права преподавать бывшая зэчка не имела, но ее взяли концертмейстером, и своей игрой она иллюстрировала классиков на уроках истории музыки… А потом аккомпанировала спектаклям в театре, где режиссером тогда был Владимир Мотыль, до какой-то степени с Веры «писавший» потом в своей «Звезде пленительного счастья» Полину Гебль… В 1960-х Лотар-Шевченко уже получила возможность концертировать от Барнаульской и Свердловской филармоний, потом от Новосибирской… Там и похоронена. В Новосибирске и Екатеринбурге существует конкурс ее имени…

Знала бы она, что в 1989 году Валерий Ахадов (не чужой театру режиссер…) снимет в Германии фильм «Руфь», где «ее» сыграет Анни Жирардо. Фильм сложной внутренней драматургии, в котором героиня Жирардо говорит по-русски без акцента (не потому, что ее дублирует Тамара Семина, а потому, что Мари Ламбаль-Булатова предана стране своего мужа — России и своему лагерному прошлому). Жирардо играет победительную, но и беспощадно-эгоцентрическую натуру, где стойкость логично перерождается в жесткость, играет человека перестрадавшего, но по-большевистски уверенного, что долг женщины, живущей в России, — рожать Давидов, которые победят Голиафа… Быть Руфью.

В. Лотар-Шевченко в молодости. Фото из открытых источников

По сюжету Е. Козловского, к Мари, дающей концерт в забытом богом сельском клубе под Новосибирском в тот момент истории, когда уже снят Хрущев и наступает очередной отечественный заморозок, — приезжает ее московская племянница Маша, разыскавшая тетю, о которой на прошлой неделе передавал Голос Америки… Сперва неясно, зачем Маша явилась, потом выясняется: у нее роман с диссидентом, он живет в Академгородке и хочет эмигрировать, поэтому надо уговорить тетушку вернуться в свободную Францию, а уж они подтянутся за нею. У Маши при этом двое детей и мать, которую она ненавидит (за что — выяснится почти в финале). После нескольких раутов напряженных дебатов (в фильме Ахадова Маша — Ирина Муравьева даже теряет сознание, чего Мари–Жирардо в своей несгибаемой демагогичности предпочитает не замечать, тем более ей заочно не нравится любовник Маши, пославший на переговоры женщину…) — пианистка отказывается подписать прошение о возвращении. И садится за рояль играть не Дебюсси — Рахманинова. С тем неистовством, с каким играла в тагильской школе Вера Лотар. В киноверсии Маша возвращается в ожидающую ее машину, любовник за морозным стеклом агрессивно отпихивает ее, не выполнившую задание, и Маша, видимо, умирает. В последнем ее долгом видении, в длинном плане, возникает бессолнечная и безжизненная снежная российская равнина с чахлым голым перелеском, на которой черной точкой стоит рояль. На нем играет рахманиновскую прелюдию соль минор Мари Ламбаль-Булатова. Ее слушает вечность. Или никто…

В. Лотар-Шевченко. Фото из открытых источников

О Лотар-Шевченко я читала, фильма знать не знала, когда на фестивале «Северные встречи» в далеком Нижневартовске, в спектакле «Руфь» из Кемеровского театра для детей и молодежи (режиссер Ирина Латынникова) на практически пустую сцену (только две табуретки и пианино) вышла пожилая женщина со странным бледным лицом то ли старого Вольтера, то ли нестарого Гете. Оригинальность лепки этого худого вытянутого лика с «британским» подбородком Стивена Фрая действовала магически. У нее были светлые (или седые?) волосы и странный акцент — наверное, не точный: и не французский, и не прибалтийский, а какой-то… в общем, акцент. Он давал понять, что героиня явно не отсюда во всех смыслах, хотя лексику, включая феню и поговорки («от тюрьмы да от сумы…»), она уверенно знала. Читалась порода, а в плане биографической «прописки», без вариантов, — ГУЛАГ. Его она несла в себе, как потертый чемодан, с которым приехала в клуб играть Дебюсси. Лагерь читался в жесткости интонаций, в часто отрешенном взгляде, в молчании, независимости и бесцеремонности (что у вас так холодно?). Это потом я узнала, что актриса Вероника Ладутько молода и хороша собой. На сцене же была породистая изможденная старуха-зэчка. Без намека на улыбку или на французскую легкость. А завклубом в валенках, наоборот, был чистый Ален Делон в сибирских снегах. Сергей Синицын играет парня, обожающего Ламбаль, понимающего, кто она такая, он — «оттепельный просветитель», попавший сюда, наверное, по распределению, и так хочет ее концерта в своем заброшенном клубе, так готов терпеть и прощать все наезды капризной пианистки: судьба-то у нее какая… Суетится в своих валенках и парадном костюме…

А. Жирардо в фильме «Руфь». 1989 г.

И тут приезжает Маша (Светлана Лопина), нарушающая только что возникший контакт. В теплом полушубке, не слишком обаятельная, не драматичная, не тонкая. И долго идет их диалог, в сути которого — неразрешимая вечная дилемма — уезжать из России или оставаться? Тем более — начинается заморозок…

Режиссеру спектакля Маша, в общем, неинтересна, Латынникова (и дарование Ладутько!) поднимает Мари Ламбаль на уровень античной героини с ее жертвенностью, мессианством, несгибаемостью. Мари в этом спектакле не жестока и не эгоцентрична, она — усталая, постаревшая Антигона, обязанная похоронить себя на земле своего мужа (и своих мук), выбравшая судьбу раз и навсегда. Если она уедет — кто сыграет Дебюсси деревенским детям, которых учитель привел за семь километров? Короче, «я была тогда с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был». Вспоминают, что Вера Латур всегда оставляла на своих концертах два свободных ряда на случай, если появится кто-то из ее солагерников. Всегда. Мари Ламбаль Вероники Ладутько — из этих, из Руфей, и позиция ее в спектакле сильнее, значительнее, бесстрашнее позиции Маши.

В. Ладутько (Пианистка). Фото А. Стрельцовой

Конечно, в 2024 году Латынникова выбрала эту пьесу не потому, что ее интересовали история сталинизма и судьбы сидельцев, это Ахадов в 1989-м исследовал амбивалентность жертв репрессий, приговаривающих к не-жизни другие поколения — под вдохновенного Рахманинова. Про царственное эго, оправданное и оплаченное лагерем (конечно, и о невозможности покинуть страну, «где я страдал, где я любил, где сердце я похоронил», это было тоже). В спектакле Латынниковой Мари–Ладутько совсем не победитель, как «очень француженка» Мари– Жирардо. В той была неискоренимая свобода, эта — усталый, измученный, даже величественный стоик, но режиссерский интерес к материалу времен перестройки сейчас явно в другом: спор Мари и Маши не иссяк, он вернулся и полыхает снова, на другом круге истории, он — тот самый, раздраженный и злой от безвыходности, и мы ежедневно ведем его с друзьями в последние годы. Вопрос — уезжать или оставаться — тупиковый, ибо ни в одной из позиций нет окончательной правды. И вот, закрыв буквально перед спектаклем какой-то мессенджер с очередными pro и contra, смотрю на сцену — и вижу изумительную актрису в пьесе, которая могла стать мелодрамой и которую Ладутько играет как трагедию неразрешимости. В сибирских снегах, в Югре, театр из Кузбасса играет серьезнейшую тему…

В. Ладутько (Пианистка), С. Лопина (Дама). Фото А. Стрельцовой

Но есть одно «но». Кемеровский спектакль — несомненный адвокат и даже адепт Мари Ламбаль, ее сухая мощь, «выплаканность» абсолютно побеждает Машину сиюминутную правду. И в этом недостаток режиссерского разбора. Ведь, по сути, в сюжете встречаются две жертвы одного и того же бесчеловечного режима. Победительниц здесь нет, есть две искалеченные женщины разных поколений. Одну, Мари, посадили по делу мужа. Другую, Машу, поймали, когда она собирала в поле колоски (голод — и мать послала). Она вырвалась, но сторож запомнил ее. Ждали ареста, и тогда родная мать, спасая, послала ее к этому сторожу и выдала замуж за инвалида-цербера, от которого Маша родила этих двух своих детей. И возненавидела мать. «Но у тебя был выбор, ты могла выбрать арест, выбор -всегда есть», — возражает «тетушка». И вроде как она права, но хороша же Родина-мать, дочь которой может выбирать исключительно из двух зол: сесть — или родить от постылого, сесть — или уехать…

Но, приняв сторону Ламбаль, Ирина Латынникова в Маше жертву не видит. И безвыходный трагический конфликт решается в пользу Мари. А должен бы зависнуть в бытийной неразрешимости…

Мари–Ладутько, по-старчески экономя силы, переодевается в скромно-концертное черное и молча становится у черного пианино лицом к залу.

И тут звучит Рахманинов. Который, между прочим, уехал…

Ноябрь 2025 г.