«Русская смерть. Воспоминание о спектакле». Камерный театр «Среда 21».
Режиссер и исполнитель Дмитрий Волкострелов

Спектакль «Русская смерть» вышел в Центре имени Вс. Мейерхольда 19 февраля 2022 года. Совсем скоро ЦИМа не стало. Не стало и много чего другого. Спустя три с половиной года появился новый спектакль почти с таким же названием и с важным добавлением, определяющим уникальный жанр, — «Русская смерть. Воспоминание о спектакле». Этот жанр, сам факт его возникновения — характерная примета времени с его заметными лакунами в репертуарах театров, да и вообще в сегодняшней культурной летописи.

Д. Волкострелов в спектакле. Фото М. Денисовой

Канонов у жанра, конечно, нет, тем более воспоминание — акт достаточно субъективный и интимный. Точно одно: воспоминание это не реконструкция, и, несмотря на то что здесь воспроизводится много составляющих того, преждевременно исчезнувшего, спектакля (тексты, видео, предметы), лирическое чувство утраты, горечь отчуждения делают это воспоминание самоценным. Спектакль не воскресить, но можно избавить его от забвения. Можно поразмышлять посредством этого акта вспоминания здесь и сейчас о памяти вообще и о том, что остается от мимолетного искусства театра. Тем более — что остается от спектакля, принадлежащего уже какой-то другой, бесконечно далекой от нас реальности.

Спектакли Волкострелова — это преимущественно личные опыты зрителя, опыты не только смотрения, но и соучастия. Или опыты выбора, когда от тебя зависит контент, который тебе достанется («Лекция о нечто», «Закат»). В спектакле ЦИМа, можно предположить (автор этого текста не видел того спектакля), опыт зависел в том числе от рассадки. Она была нестандартной, по сути, зрителю в самом начале нужно было найти свое место на одном из секторов кладбища, на территории которого размещалось шесть могильных оград, обозначавших расположение шестерых актеров. В спектакле «Среды 21» наш, зрительский, опыт коллективный — сидя в зале, мы просто воспринимаем одну и ту же информацию. Другой опыт только у трех человек из публики — где-то в середине спектакля режиссер приглашает одного добровольца на сцену — помолчать вместе. Потом эта интермедия повторяется дважды. Опыт, кстати, довольно мощный: уже сам факт спонтанного нахождения на сцене для зрителя достаточно поразителен, здесь приходится зайти за могильную ограду, пусть и условную, символическую, но вполне однозначную. В спектакле ЦИМа правила случайность: части драматургической структуры следовали друг за другом не по порядку, а по воле генератора случайных чисел. Сейчас элемента случайности нет — «Русская смерть» начинается с семидесятой части, оттолкнувшись от средней продолжительности жизни в России (71 год), и двигается к единице.

Важная черта новой постановки — слоистость, задвоение тем и смыслов: если в ЦИМе говорили о феномене личной, интимной смерти, то тут еще и о смерти искусства, а еще — о смерти многих и многих — эту, последнюю, тему упрямо предлагает наша реальность.

На самом деле это не один спектакль и даже не два, тут целая система зеркал: на экране две записи цимовского оригинала, черно-белая и цветная, наслаиваются друг на друга. Одна идет от начала к концу, другая наоборот, в какой-то момент они встречаются, и это достаточно мистическое мгновение — как будто бы мы можем отменить линейность времени и устроить встречу того, что «до», и того, что «после». Есть и еще одна сущность — белые листы на стене. Такие же висели когда-то в кабинете ЦИМа, где шли репетиции, — Волкострелов повесил их, чтобы записывать утвержденные тексты и прочий рождающийся материал. Но все пошло не так, спектакль вышел другим, листочки не пригодились — теперь они висят здесь, в «Среде» — родится ли что-то на них, или эта пустота, молчание сейчас честнее и точнее всего?

Что осталось от той, первой постановки? Декорации исчезли, в «Среде 21» — полосатый коврик под столом за оградкой. Тексты — да, тексты не исчезают, они бегут по экранам, звучат в записи, произнесенные актерами по кусочкам. Тексты классики — смерть Болконского, смерть Обломова, самоубийство Карениной, финал «Москвы–Петушков»… Смерть в классике — всегда таинство, длительный процесс от страданий к просветлению, принятию, переходу. Невозможно избавиться от ощущения, что смерть как культурный феномен за пару веков претерпела необратимые изменения и сейчас это вряд ли таинство. Горе, боль — если коснулось лично, и одновременно — что-то будничное, часть статистики и рутины, всегда вокруг, в новостях, по телевизору. Просто конец жизни. Постепенно, с текстами — литературными, философскими, публицистичными — тема смерти человека, изначальная тема цимовского спектакля, заполняет собой все. Как будто бы тот, ушедший от нас спектакль возвращается, вторгается, заставляя нас снова и снова думать о главном, вопреки страху, вопреки забытью.

Д. Волкострелов в спектакле. Фото М. Денисовой

Что еще может сделать спектакль-воспоминание? Может не только восстановить, но и дополнить, модифицировать оригинал. В новую версию Волкострелов включает текст, не вошедший в спектакль 2022 года, — фрагмент рассказа Андрея Платонова «Одухотворенные люди» о битве за Севастополь, где в подробностях предстает смертельная обреченность хрупкого человека на войне. На премьере текст не прозвучал по воле генератора случайных чисел, позже, на следующих показах, он стал казаться, по словам режиссера, неуместным, наверное, слишком нарочитым в сложившихся обстоятельствах. Теперь он звучит, живописуя то, что неизменно с течением времени становится для нас фоном.

Сцена из спектакля. Фото М. Денисовой

Философия спектакля в вопросе смерти определяется двумя полюсами — текстом Павла Флоренского, в котором он говорит о подвижничестве как способе научиться умирать, и фрагментом эссе «Campo Santo» Зебальда. Главная мысль Флоренского — о том, что человек умирает лишь однажды и потому неопытен, и надо бы научиться умирать при жизни. Сегодня, в ожидании то ядерного апокалипсиса, то техногенной катастрофы, эта потребность как будто бы кажется особенно насущной, с одной стороны, а с другой — и бессмысленной, в ситуации невозможности предвидеть хоть что-то. Смерть стала слишком внезапной. Зебальд пишет о том, как радикально изменились отношения между живыми и мертвыми за несколько веков. Если раньше, когда людей было мало, а земли много, когда не было похоронной культуры и индустрии, покойники, по сути, жили среди живых, смерть была частью жизни, то позже, создав кладбища, придумав разные способы избавляться от умерших, человечество вытеснило их, ненужных, и саму смерть куда-то на периферию, в резервацию. Тем самым нарушив какой-то важный закон мироздания, уничтожив этот хрупкий баланс, на котором держалась надежда на будущее. Новый спектакль Волкострелова в каком-то смысле восстанавливает эту связь, объединив на одной сцене поминовение и творение нового, смерть и новую жизнь.

Ноябрь 2025 г.