«Обыкновенная смерть» (пьеса А. Букреевой по мотивам повести Л. Н. Толстого «Смерть Ивана Ильича»). Театр Наций.
Режиссер Валерий Фокин, художник Алексей Трегубов
В повести Толстого «Смерть Ивана Ильича» навсегда, независимо ни от какой идеологии и смены эпох, самым сильным, невероятно сильным остается то, как описано осознание и ощущение человеком конца своей жизни и наступления смерти, не чьей-то, не вообще, а собственной и наступающей сейчас, поток сознания беспомощного больного в невыносимых мучениях. Экзистенциальные вопросы приходят к Ивану Ильичу именно в этом его страшном физическом и психическом состоянии. Трудно представить для театрального воплощения более сложный вызов, чем текст, состоящий на две трети из развернутых во времени наваждений обездвиженного стонущего больного, последних конвульсий его бунтующей и угасающей мысли. Здесь нужен смелый композиционный прием. Автор инсценировки Анастасия Букреева его нашла. Есть умирающий бессловесный телесный Иван Ильич. Его играет мим Леонид Тимцуник, условно, театрально, лаконично, изящно. И есть его alter ego, как бы его условный разум, голос, видящий и осмысляющий вслух все происходящее, он же голос автора. Это Евгений Миронов.
«Остранение» персонажа вводится игровым приемом. Мертвый Иван Ильич (Миронов) во время панихиды садится в гробу, удивленно смотрит на прощающихся, закрывает/открывает уши, и траурное Адажио Альбинони то выключается, то включается, звук размыто плывет, герой вылезает «в нашу реальность», начинает рассказывать о своей прошедшей жизни, а потом в качестве объекта болезни, страдания и прощания появится его двойник (Тимцуник), о метаниях и мучениях которого нужно рассказать.
Для Толстого натуралистический план смерти важен. Физическая боль и связана с нравственной, и независима от нее. В театральном — ощутимом — воплощении это было бы чрезмерно тяжело, и понятно решение режиссера в это не погружаться. Поэтому разделены пантомима и монолог. И все же траурная настройка, мотив смерти дается всерьез, и это важно для масштаба смысла. Первая сцена — в прощальном зале (современном), пустом, бесцветном, тихом, с цветами, сперва с «проверкой уровня звука» — обрывком аудиотрека траурной музыки, а потом, когда вносят гроб, — долго и целиком звучит печальное Адажио, скорбно замерла в полной неподвижности сестра Ивана Ильича (Елена Морозова), искренне печалится деревенский парень Герасим (Никита Волков): «Божья воля. Все там будем», и монашка (Наталья Батрак) долго и целиком читает молитвы над телом в гробу.
Параллельно вводится второй мотив — формальный и марионеточный окружающий мир, глубоко противоречащий и совершающемуся событию, и экзистенциальному пониманию феноменов жизни и смерти. Жена и дочь героя Прасковья Федоровна и Лиза (Марьяна Спивак и Глафира Лебедева) вполне искренно убиты горем и в то же время не забывают, как следует это выражать. К панихиде присоединяются судейские чиновники, коллеги усопшего, и вполголоса обсуждают перемещение на освободившееся место, крестятся в такт одинаковыми движениями, договариваются о встрече для игры в преферанс после поминок, и вообще они похожи друг на друга, безличны, не «субъектны», эти роли Кирилл Быркин, Антон Ескин, Владимир Белостоцкий решают в стиле комического гротеска (запоминается, как позже, при появлении доктора, они все широко, как по команде, механически открывают рты для осмотра). С опозданием торопливо появляется на панихиде Доктор, в исполнении Авангарда Леонтьева существо болтливое и пустое, еще одно постоянное бездушное обстоятельство страшной пустоты, в которой оказывается Иван Ильич.
Сцена из спектакля. Фото предоставлено пресс-службой Театра Наций
Мотив показного сочувствия, а по сути лжи, окружающей последний путь героя, есть и у Толстого, и, как можно было ожидать, решается в режиссуре Фокина разнообразно и изобретательно. Постамент для гроба крутят в танце, и он превращается сперва в офисный, а потом в банкетный стол. Гости в доме Головиных при умирающем хозяине представляют собой (в его восприятии) дикое шумное кабаре, члены его семьи участвуют в оргии. «Доброжелатели» с медицинскими советами появляются с истошными криками в витринах-окнах вагонов метро, над которыми красуются указатели станции «Площадь Ильича» (Ивана Ильича?). Кстати, перенос действия в современность, которого можно было ожидать, если и есть, то сделан аккуратно, только в пространственном решении первой сцены в крематории и в этом кошмаре героя; в целом эпоха показана нейтрально, что верно для акцента на вневременном философском смысле произведения.
Являлась ли жизнь Ивана Ильича частью лживого ритуала — и по отношению к повести Толстого это вопрос сложный. Самая невыносимая физическая боль охватывает персонажа повести тогда, когда он понимает, что изменить уже ничего нельзя, будущего нет, а все, что было, было (после детства) пустым. Толстой Головина прямо не обвиняет, хотя по отношению к прокурору есть неприятие, как говорится, «по определению» (у Толстого в других произведениях суд показан бездушной институцией). И прокурор Головин «чувствовал, что все, все без исключения, самые важные самодовольные люди — все у него в руках». Но — «никогда не злоупотреблял этой своей властью, напротив, старался смягчать выражения ее». Иван Ильич жил «правильно, легко, приятно, прилично». Не праведник, посвятивший всего себя духовному очищению, а человек, вписанный в социум. Можно считать само это порочным, зная общие воззрения писателя. Но Толстой говорит (по-моему, с гораздо большей художественной мощью) и о том, что неизбежно проходит любой человек в самом конце жизни. Название спектакля «Обыкновенная смерть» отражает прочтение повести больше общечеловеческое, чем социально-обличительное.
Сцена из спектакля. Фото предоставлено пресс-службой Театра Наций
Миронов–Головин рассказывает свою историю очень мягко, искренно, доверительно, можно сказать — проникновенно. Он начинает с того, что он самый обычный человек (такое начало в повести: «Прошедшая история жизни Ивана Ильича была самая простая и обыкновенная…»). И дальше по ходу осмысления происходящего с ним, по стадиям погружения несколько раз меняется состояние героя — и логика, и мотивы, и вся психика. Меняются отношения со смертью. Вначале удивление: как так со мной, ведь когда-то все было хорошо — и это подтверждается воспоминанием о ряде спокойных «приятных» лет: увлеченное и радостное обустройство дома в молодости, фейерверк бумаг в департаменте, игра в карты. Когда появляется Доктор (осматривает живот Ивана Ильича — Тимцуника, и Иван Ильич — Миронов с интересом за этим наблюдает) — ожидание ошибки плохого диагноза. Но улучшения нет, Иван Ильич — Миронов печально смотрит в зал, за ним двойник в больничной рубахе, жена только что возмущалась счетом от доктора («Мы меньше на ремонт потратили!»), и тут явно осознается отстранение от жены и дочери: «чужая порода», «они как будто стали сторониться меня». И все же опять надежда на ошибку глупого врача, которого он высмеивает, с иронией заявляя, что мог бы найти у себя все заболевания из медицинского учебника. Миронов обращается к зрителям в зал, фантазирует про свою почку, рассказывает байки о человеке, дожившем до 154 лет и родившем ребенка в 133 года («какие это средства он употреблял?»), о хирурге Пирогове, о проснувшемся в морге покойнике и т. д., планирует, что сын Вася станет врачом… Здесь попытки убедить себя в возможности лучшего исхода. Во время вакханалии гостей он сломан, говорит дрожащим голосом, в отчаянии выгоняет их. Остается без всех, в гробу (Тимцуник) и рядом, калачиком (Миронов). Теперь наступает время главных вопросов о смерти, ведь она более не абстрактное явление, а то, что произойдет «именно со мной», и Иван Ильич печально, мягко, искренно говорит об уникальности каждой жизни, об уникальности своей жизни: «разве кто-то так же прятался… так же учился… был влюблен… устраивал дом?». «Почему я», — хнычет он (Миронов), и сын Вася играет с ним (Тимцуником) в мяч. Возобновляется панихида. Прасковья Федоровна говорит про деньги, Иван Ильич (Тимцуник) лежит в гробу в белой рубахе и в толстых вязаных шерстяных носках, комично шевелит стопами, Иван Ильич (Миронов) с тоской озирает прощающихся марионеточных чиновников, жену, чувствует полное отдаление от всех, «как же это скучно». И вот здесь (как и в повести) появляется единственный человек, который жалел Головина не формально, а «по-настоящему», — простой мужик Герасим, и это некоторое облегчение, единственная радость Ивана Ильича. Именно здесь он взрывается: все, кроме Герасима, ему лгут, «перестаньте лгать, я умираю», это крик протеста против лжи перед таким значительным событием, как смерть. Но дочь и жена собираются на спектакль Сары Бернар, он замечает здоровый вид их обеих, и завидует им, и провоцирует их, кричит с вызовом, что сам поедет в театр, потом в ресторан, наестся там всего вредного и будет танцевать с падшими женщинами; он срывается, это истерика. После этого, после их ухода, наедине отчаянный вопрос (обращенный к боли? богу? самому себе?) «За что?» и ответ (откуда-то неизвестным безмятежным голосом): «Просто так». Наступает принятие, подчинение, осознание неизбежности. Момент причащения. Беспомощно лежит на полу Иван Ильич (в обоих обличьях), когда появляется Священник (Кирилл Шварценберг — совсем нестандартное решение этой роли: молодой, без бороды, курчавый, стройный, легкий, доброжелательный), в зале чувствуется настоящий запах ладана. Умирающий очень просто, даже наивно кается: кто же не грешил… Так наступает будто временное утешение, и сразу вслед за ним перелом, осознание того, что вся жизнь была пустой и «исправить уже ничего нельзя», это осознание становится физическим мучением, на сцене оно не иллюстрируется, но говорится, что с того момента Иван Ильич кричал от боли три дня, не переставая. Теперь герой начинает жалеть близких, теперь говорит ясно, спокойно, просветленно и думает о том, чтобы им не было больно. И он приходит в совершенно освобожденное состояние: «А смерть? Какая смерть?» — произносит он с полной простотой, без страдания. Он уже где-то вне реальности живых. Выстраивается вертикальная мизансцена: в глубине сцены на верхнем ряду зрительской трибуны один Иван Ильич — Миронов, внизу, перед этой трибуной поминки (пошлый, формальный банкет), на авансцене гроб, в нем Иван Ильич — Тимцуник, и у гроба сын Вася, мальчик долго, до конца спектакля смотрит на лицо неподвижного отца, и это как бы своеобразное прощение и продолжение жизни Ивана Ильича.
Сцена из спектакля. Фото предоставлено пресс-службой Театра Наций
Характер, созданный Мироновым, не подчиняется идеологеме человека, прожившего искусственную жизнь, подчиненную социальному формализму. Миронов не играет «чиновника». Его Иван Ильич обычный человек, наивный, искренний, который удивлен тому, что с ним происходит, и обращается к зрителям за пониманием и состраданием. Едва ли его жизнь была так бессмысленна и ужасна, как полагал Толстой. В режиссерской драматургии Иван Ильич — живое лицо, противопоставленное (в его последних болезненных ощущениях, может быть, чисто субъективных) следующей своим механическим законам социальной игре у его смертного одра и гроба. Жизнь и механика, душа и игра даны в смысловом и в эстетическом противопоставлении. Фокин неизбежно меняет оптику при чтении текста Толстого. Отказывается от натурализма (мощнейшей энергии толстовского текста). Отказывается от богоискательского пафоса, может быть, оставляя от него то, что взял экзистенциализм: искать смысл внутри себя и через кризис, свободу и добровольное этическое усилие. В спектакле Фокина кафкианский конфликт: обыкновенный человек, живший обыкновенной жизнью, и агрессивный непонятный мир, который беспричинно обрушивает на него страшную мучительную казнь.
Е. Миронов (Иван Ильич). Фото предоставлено пресс-службой Театра Наций
У входа в театр электронный плакат художника спектакля Алексея Трегубова, визуально выражающий его формулу: Иван Ильич — Евгений Миронов растерянно стоит на эскалаторе, увозящем его от группы безликих провожающих — наверх, наверх.
Октябрь 2025 г.
Комментарии (0)