«История одного детства». Е. Водовозова.
РАМТ.
Режиссер Сойжин Жамбалова, художник Натали-Кейт Пангилинан.

Как естественно и ненатужно соединились в этом спектакле стиль РАМТа и собственный режиссерский почерк Сойжин Жамбаловой, добротный нарратив старой литературы и откровенная метафора из арсенала современного театра, дела давно минувших дней и острая сегодняшняя повестка. Если говорить о стиле РАМТа, то сразу предвижу возражения: ведь этот чудесный театр знаменит в том числе и тем, что не боится ни разных режиссеров, ни, соответственно, различных художественных стилей. Однако все же есть у него свой, в первую очередь идущий от Алексея Бородина, облюбованный метод сценического «чтения» прозы, превращения ее в ряд эмоционально насыщенных и действенно энергичных театральных картин.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Метод давний. Все вспоминают в связи с новой премьерой бородинский «Берег утопии», а я бы и дальше заглянула: «Большие надежды» Диккенса и даже «Отверженные» Гюго. С самого начала все эти достаточно прилежные «чтения» не были послушной иллюстрацией текста, всегда преобразовывали его в увлекательные театральные игры. Вот и у Сойжин Жамбаловой ходят по сцене изящные женщины в старинных платьях, солидные мужчины в сюртуках, бородатые простолюдины, строгие служивые люди. Они и ходят, и сбиваются в причудливые группы, образуя мгновенные локации игры — любимое рамтовское «блюдо»!

Однако старый добрый повествовательный тон то и дело отбивается, будто цветной орнаментальной лентой на однотонной ткани, совсем другим театром: фантазийным, ритуально-мистическим, а то и близким рок-опере. Так возникают «фольклорные» девы в древних, страшноватых, как старые русские сказки, платьях и головных уборах, исполняющие ломаный, медитативный танец (хореография Марии Сиукаевой). Так движутся вдоль сцены управляемые нитями, как марионетки, запуганные и замуштрованные ученицы Смольного института. Так бывший крепостной Васька-музыкант (Александр Трачевский) с электрогитарой в руках исполняет свои отчаянные баллады. Так внезапно вместо словесных диалогов возникают диалоги пластические. Протанцовывают свою насильственно оборванную любовь дворянка Нюта (Яна Палецкая) и простолюдин Васька. Окружена танцующими домочадцами мертвая уже нянька, самая родная и самая здесь здравомыслящая — играющая ее замечательная Татьяна Веселкина в этот миг растерянно улыбается, будто и после ухода пытается поддержать в горе всех своих многочисленных подопечных.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Очень хороша музыка Дахалэ Жамбалова, которая стилизует некую классическую кантилену, она одновременно и сегодняшняя, и как бы вечная, с присутствием очевидного сентимента. Она будто соединяет нынешнее время с серединой ХIХ века.

«Историю одного детства» уже назвали семейной сагой. Действительно, мемуары писательницы и педагога Елизаветы Водовозовой (1845–1923) — это история ее семьи и ее самой, заставшей еще конец крепостного права в России. События, о которых пишет Водовозова, сплошное отечественное лихо, неизбывное горе горькое. Умерший от эпидемии отец-дворянин оставил огромному семейству лишь долги. Болезнь одного за другим уносит братьев и сестер, а мать (Анна Тараторкина) превращает в жесткую, огрубевшую от непосильной ноши женщину (есть в спектакле сцена, где она буквально волочет за уздечку верхнюю половину клячи). Красавицу сестру Нюту выдают замуж за нелюбимого учителя французского языка (Данила Богачев), и ему, хотя и малосимпатичному, в этом мрачном доме тоже приходится ох как несладко. Главную героиню Лизу, миниатюрного чертика с непослушными кудряшками (ее играет Варвара Пахомова), наконец, отправляют в Смольный институт, где царят практически те же мертвящие порядки, что в пансионах, описанных английскими писательницами ХIХ века: ханжество, муштра, бессердечие, мертвая догматика. Однако, в стенах Смольного однажды появляются выдающиеся педагоги Константин Ушинский и Василий Водовозов, да и общественный воздух за стенами института начинает меняться. С трудом и боями новые люди начинают расшатывать старый уклад, а девочки — дышать свежим воздухом.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Важно, что за перенос мемуаров Водовозовой на сцену (не берусь утверждать, но, возможно, это вообще первая в театральной истории попытка) взялись две молодые женщины: драматург Мария Малухина и режиссер Сойжин Жамбалова. И, конечно, тема женской свободы (не хочется в данном случае назвать это фем-повесткой) здесь звучит в полный голос. Надо видеть, как чахнут и буквально сгибаются, подобно тонким деревцам на ветру, под бременем этой свинцовой неволи и сестра героини Нюта, и ее мать. Как девочки-смолянки похожи на механических кукол, как ходят, будто проглотив аршин, их классные дамы. И вот как однажды эти девчонки посылают к черту пластику рабов, победно прыгают, размахивая руками, — в этот миг с ними вместе ликует и вопит молодая часть зрительного зала, потому что нет ничего слаще ощущения свободы.

Перед нами, разумеется, история становления личности, тоже любимая рамтовская тема. Лиза, благодаря, видимо, и своей природе, и детству, проведенному хоть и в тяготах, но все же в любви, ни разу не превращается в куклу. Так и живет в ней какой-то веселый черт, так и приходят ей всякий раз на помощь здравый смысл и врожденная смелость. И это еще одна отчетливая тема спектакля: устоять, не сломаться, прожить достойно. Мы видим, как пространство сцены, изобретательно придуманное художницей Натали-Кейт Пангилинан, само по себе «играет» драму и потерь, и лихих обстоятельств, и удушья неволи, и прощания с детством. Мебель отцовского дома будто надломилась, покосились стенки шкафов, торчит из стены кусок фортепиано. А затем гигантская рука, словно выползшая на сцену прямиком из комикса, выталкивает ее из мира детства в холодную, разреженную атмосферу Смольного. Тот же, в свою очередь, с приходом общественных перемен тоже становится маленьким, меньше девчачьего роста, макетом знаменитого питерского здания, игрушкой со светящимися окошками. Ученица Станислава Бенедиктова Натали-Кейт Пангилинан, как мне кажется, продолжает диалог со своим учителем именной на той сцене, где он вместе с Бородиным десятилетиями сочинял свой особый мир. Эти ее сочетания реальных объектов с метафизическим «воздухом», эта свободная игра объемами и легкие перемещения локаций для игры — явный поклон ее педагогу.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

А теперь — о педагоге Константине Дмитриевиче Ушинском, человеке, который таки расшатал ледяной монолит Смольного института. Играющему его артисту Семену Шестакову приходится нелегко: личной истории для его героя в спектакле нет, а вот некие «постулаты» ему волей-неволей приходится произносить. Смотрела я на него, симпатичного молодого мужчину, уже даже видом своим перпендикулярного, например, чудовищной старой деве мадам Тюфяевой (Татьяна Матюхова), и думала о том, о чем большинство зрителей, вероятно, не знает. Хотя и в спектакле есть упоминания о том, как нелегко и драматично дались молодому педагогу-реформатору его мужественные попытки борьбы с догматизмом, несвободой и всяческой глупостью. Но Ушинский, благодаря официальным версиям учебников и энциклопедических статей, кажется большинству из нас неким благостным, сладеньким, радеющим за доброе и разумное деятелем далеких времен. Однако, мы в нашем институте на Малой Пироговке (тоже, как и Смольный, бывшем некогда Институтом благородных девиц), где теперь, наконец, стоит во дворе весьма недурной ему памятник, изучали его подробно. Это был грандиозный, упрямый и смелый, отлично образованный и общественно ориентированный человек, который успел многое сделать для демократизации косного российского образования. Однако мог бы сделать гораздо больше, если бы его последовательно не изгоняли из учебных заведений. «Ушинский имеет большое влияние на студентов; он мог бы быть полезным в лицее, но нужно иметь за ним постоянное наблюдение со справедливой строгостью в отношении к службе» — это «резюме» из Ярославского лицея. А со Смольным тоже «хорошо» получилось: после конфликта с начальницей института М. П. Леонтьевой, которая обвинила Ушинского в вольнодумстве, непочтительном отношении к начальству, атеизме и других проступках подобного рода, его под благовидным предлогом в 1862 году удалили из института. Если бы сейчас такой Константин Дмитриевич… Впрочем, без комментариев…

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Благородных девиц в спектакле он все же растормошил — мы видели, как они поменяли и голос, и пластику, и даже образ мыслей. Кажется, нет таких зрителей, которые не любили бы читать и смотреть семейные саги, в которых есть и человеческие сюжеты, и сентименты, и все это показано через события из истории страны. А если вдобавок все это показано еще и талантливо, то трудно переоценить такие подарки!