«Леди Макбет Мценского уезда». Н. С. Лесков.
Новый театр кукол (Краснодар).
Режиссер Наталья Пахомова, художник Наталья Мишина

Наталья Пахомова не в первый раз работает в краснодарском Новом театре кукол. Здесь ею были поставлены несколько неординарных спектаклей: драма о животных на Великой Отечественной «Другими глазами войны», яркая история о человечности «Маугли» и мифологическая тыловая сага «Там, где неизвестность». Но «Леди Макбет Мценского уезда» открыла режиссера для краснодарского зрителя как художника страстно-саркастичного.

Сцена из спектакля.
Фото — Геннадий Дьячук.

Очерк (именно так определял жанр сам автор) Лескова появился через пять лет после «Грозы» Островского и явно был в чем-то ответной репликой драматургу. И там, и здесь молодые купчихи, Катерины, изменяют мужу и тонут в Волге. Но если в трагедии Островского романтическая высокодуховная героиня, противопоставленная косному обществу, погибала от этого противостояния, то Лесков предложил «повернуть глаза зрачками в душу» и показал молодую женщину как плоть от плоти мрачного и душного купеческого быта.

Для постановки трагического лубка Лескова Наталья Пахомова выбрала стиль, который можно обозначить как русский гиньоль. Эстетика хоррора и гротеска объединила работу актеров в масках, тростевых и перчаточных кукол, а также приемы театра предмета.

На высокой кровати с пологом, словно в приоткрытой коробочке, мается Катерина Львовна: платьице на ней белое, чулочки темные, бусы алые, кокошник покрыт кружевом, к кокошнику коса прицеплена. Актриса Марина Карпенко работает в маске куклы-пупса: румяные щечки, пухлый подбородочек, бессмысленная полуулыбка, круглые дырочки глаз; руки благопристойно сложены. Героиня в коробочке с оборочками, пройдя через все испытания и сменив кокошник на черную шапочку каторжанки, так и останется куклой: инфантильной и зловещей.

Сцена из спектакля.
Фото — Геннадий Дьячук.

Резная-расписная постель с зеркальным потолком окажется ключевым элементом сценографии — и шкатулкой с секретом. Словно адвент-календарь, постель будет открываться новыми и новыми окошечками. Из-под подушек высунутся поучающие, а то и ощупывающие руки свекра, Бориса Тимофеича: «…плечи круглые, грудь крепкая». В кроватный ящик Катерина Львовна спрячет его останки — в виде одежды. Оттуда же будет поднят самовар для чаепития после первого убийства; там же и лопата лежит, если что закопать надо; оттуда же вылезет цепь, которая свяжет ноги каторжников в финале. В этой постели-коробочке можно и утонуть…

Давящая картина тоски подчеркнута атмосферным минималистичным саундтреком, порой переходящим в лениво-ритмичные аккорды (композитор Никита Ермаков) — почти как в «Clint Eastwood» от Gorillaz.

«Спит и не спит Катерина Львовна», — приговаривают рассказчики, и всю историю можно воспринять как ночной кошмар. И события будут происходить ужасные, и образы — вполне фантасмагоричные. Скакалка, унизанная грибами. Мальчик с головой-подушкой. Кот с усатой головой свекра. А после визита кота-призрака маска-лицо Катерины Львовны окажется в мухоморах — в таких же, которыми накормила она Бориса Тимофеича: «Умер, поевши грибков, как многие, поевши их, умирают». И рассказчиками — три золоченых птицы-сирина с мужскими головами: отравленного свекра, да удавленного мужа, да придушенного Федюшки.

Сцена из спектакля.
Фото — Геннадий Дьячук.

В логике сна и историю необязательно рассказывать последовательно. Но тут она рассказана, всего за час, лаконично и точно; только убийство мужа, Зиновия Борисовича, прошло как-то неочевидно, так что явление его призрака в финале немного неожиданно. В остальном же фабула прозрачна и последовательна.

В пространстве грезы зеркальный потолок полога кровати может обернуться и окошком, и ночным небом — и поверхностью воды: свесятся с него голые женские ножки, и покажется, что смотрит на них Катерина Львовна из-под воды, как русалка-утопленница. Русалки тоже есть: резные да золоченые, украшают собой кровать — да и они заговорят голосом соблазна. Бычья морда, ослиная личина, гуляющий по подушкам петух: мир купеческий здесь не только сновидческий, но и расчеловеченный.

Люди представляются частями тел или деталями одежды. Допущен будет целиком на кровать-шкатулочку только мускулистый Сергей (Александр Гилязетдинов) — в красном, с черными кудрями, у которого с хозяйкой, по выражению слуг, «алигория». Вырезанная на маске Сергея улыбка напоминает гримасу скомороха — или ухмылку Джокера. И вначале он действительно типичный соблазнитель, легко завоевавший наивную добычу. Но потом мгновенная решительная жестокость молодой купчихи устрашает даже его, и он судорожно застывает на кровати, не откликаясь на ее призывы; механически, застыло раздувает самовар сапогом отравленного свекра.

Сцена из спектакля.
Фото — Геннадий Дьячук.

Все будет впереди: еще не одно убийство, и каторжные ватники, и соперница-Сонетка в виде неваляшки, и жестоко выпрошенные теплые чулочки… Но самым страшным эпизодом спектакля останется, наверное, этот: когда Сергей, с застыло улыбающейся пустоглазой маской, осознает необратимость содеянного.

В чем же аллегория? В чем беда Катерины Львовны? «Никого она не любила. Да и себя не любила. Сережечку только…» Любовь-страсть ведет к расчеловечиванию — и окружающих, и самой себя. Недаром Катерина Львовна, сходя с постели, движется мелким шагом, лебедушкой, но — задом наперед, неестественно, страшно. И все больше пугает неизменная полуулыбка пухлых кукольных губ.