«Дневник Лёки». О. Берггольц.
Александринский театр.
Режиссер Елизавета Мороз, сценарий Ольги Белинской и Елизаветы Мороз, художник Сергей Илларионов, композитор Александр Белоусов.
Моноспектакль Ольги Белинской по дневникам Ольги Берггольц — смелый поступок. Даже, я бы сказала, отчаянный. Лет пятнадцать назад «Запретный дневник» увидел свет, ненадолго став легитимным. Кто-то успел его прочитать, вынес на подмостки, прослушал по радио, но кто-то, как я, откладывал, держа под рукой, все ожидая какого-то подходящего свободного дня и момента. А между тем, наступили другие дни — несвободные и неподходящие. И дневник снова стал — запретным. Как и новорожденный моноспектакль Белинской — на афише стоит маркировка «18+». Тем, кому их еще нет, осталась другая Берггольц, разрешенная и канонизированная. Нас же, пришедших на премьеру на маленькую сцену на 7-м ярусе Александринки, Белинская познакомила с той, подзамочной историей, которая пока еще не «закрыта», но вполне возможно, что скоро будет.
О. Белинская.
Фото — архив театра.
Спектакль начинается в темноте. Торжественный, казенный и как будто размытый, звучащий издалека голос перечисляет фамилии писателей, получающих высшую — Сталинскую — премию. Среди множества уже (или сразу) забытых звучит: Берггольц Ольга Федоровна. Она выбегает с опозданием, бежит с трудом: как будто уже и нет сил для этого финального забега по красным дорожкам. Неуверенно застывает посередине жгуче-красного пустынного колонного зала, в который превращена сцена, и пытается удержать равновесие. Очевидно, что эта элегантная женщина в брючном костюме по моде 50-х годов прошлого века — пьяна. Больна. Что ей физически нехорошо, и все силы уходят на то, чтобы преодолеть дрожь в теле, справиться с трясущимися руками, ватными ногами и с блуждающим, ускользающим сознанием. Она озирается, с большим трудом выдирая себя из темноты морока в реальность. Собравшись, доходит до трибуны и начинает говорить, и чем дальше говорит, тем увереннее и внятнее ее движения, осознаннее речь. Это она умеет лучше всего: преодолевать слабость и находить важные слова. Пока снова не срывается. Весь спектакль мы будем свидетелями того, как героиня сопротивляется телесному и ментальному разрушению, наползающей тьме, и как беспощадно к себе являет нам этот путь актриса.
История Берггольц начинается с конца: с момента, когда распад уже прогрессирует, и остановить его нельзя. Героиня сразу признается, что внутри нее «появился какой-то свищ», и его невозможно не заливать водкой. И дальше единым, нерасчлененным потоком, без внешней логики и хронологии, из этой «дыры» польются воспоминания. Героинь в спектакле три: та, которая начинает рассказ, — условная Ольга Федоровна, лауреат Сталинской премии; Ольга Берггольц из тех страшных и величественных дней, когда она была для ленинградцев «богородицей»; и Лёка — школьница старших классов, начавшая вести дневник. Путь от юношеских амбиций до вечной славы, кажется, совсем не был очевиден. Но так сложилось, что он пролегал через такой страшный исторический промежуток, которого и вовсе не должно было быть ни в чьей жизни, который принес бессмертие, но эту человеческую жизнь — отобрал. Спектакль высвечивает мысль о том, что Берггольц не пережила блокаду, что она осталась на той войне, а оставшиеся десятилетия — выживала со «свищом внутри».
О. Белинская.
Фото — архив театра.
Но моноспектакль Белинской не про блокаду, он не биографический и не документальный, его посыл совсем о другом — о цикличности истории, не о том, что было тогда, а о том, что есть сейчас. О том, во что превращается частная, маленькая, но единственная жизнь, когда она попадает под «колесо истории». Как жутко и больно перемалывает оно этот почти незаметный винтик — живого человека. И как в самой гуще «давильни», когда человеческого в человеке почти не остается, что-то эфемерное, неочевидное, не имеющее материальной ценности и названия, — может спасти. Так спасал ленинградцев в блокаду голос Берггольц по радио, ее стихи и слова, обращенные к каждому, как будто бы лично. А что спасало ее? Тоже стихи.
В самой страшной, кульминационной сцене спектакля героиня, уже почти умирая от голода, идет к любовнику через город с бутылкой портвейна. Перешагивает через умирающих и мертвых, обходит гробы, трупы и руины. В ее горячечном бредовом монологе мешаются мысли о еде, войне, мертвецах, любовниках и снова о еде, еде, еде. Но камертон всего — стихотворные строчки, которые актриса пропевает, эти стихи непроизвольно вырываются, как нездешняя музыка. Она их не пишет — они через нее льются. Они не имеют отношения к личности, к человеку, который мучается от страшной боли в животе, к его затуманенному разуму, к его нравственности, которая стирается под ударом голода и боли (героиня холодно и хищно представляет, как вынудила бы отца отдать последнюю банку консервов): великие стихи пишутся, звучат, пропеваются сами собой, потому что — есть дар. Он и спасает героиню, а она спасает других, например, ту некрасивую женщину, подошедшую к поэту на улице в 1942 году и рассказавшую о голодной смерти мужа, о том, как это было трудно и физиологически отвратительно, но в последние минуты они услышали Берггольц по радио — и он умер, а жена пережила эту смерть с ощущением «чего-то высокого».
О. Белинская.
Фото — архив театра.
Ольга Белинская всегда создает своих героинь тщательно, выстраивает не только внутреннюю жизнь, но и внешне мимикрирует, достигая портретной и исторической точности. Ее лицо — точно податливая глина — принимает иные черты и мимику, а тело — чужие формы и линии. В «Дневнике Лёки» сильнее всего меняется голос актрисы. Она воспроизводит манеру говорить своей героини, достигая сходства с оригиналом. Помимо голоса Белинская подает Берггольц через физическое состояние: перевоплощаясь в условную «Ольгу Федоровну», актриса точна, воссоздавая портрет человека, больного алкоголизмом: тремор рук, непослушные ноги, отвисшая челюсть. Кажется, она вот-вот развалится, видно, как тяжело дается ей каждое движение, как трудно собраться с мыслями, как не справляется она с мимикой. Через минуту героиня молодеет, становясь «Лёкой» — упругой, быстрой, по-мальчишечьи угловатой и юношески легкой. Как неожиданно задорно отплясывает Лёка посреди красного подиума, предвкушая свою будущую эфемерную славу и празднуя реальную первую любовь. И как красива зрелая «Ольга Берггольц» в исполнении Белинской, какая она дерзкая и женственная, сексуальная и сильная. И как хочет она жить в те дни, когда повсюду смерть. Она не в словах и стихах хочет жить, эта жажда жизни — в ее теле, гибком и соблазнительном. Которое одряхлеет в следующий миг, станет старчески и болезненно отталкивающим, но пока — живое. И лейтмотив, звучащий через весь спектакль — от юной Лёки, через блокадную Ольгу к дряхлеющей Ольге Федоровне: «Как же хочется быть красивой!» И жажда секса, который сначала — игра, потом — необходимость и источник жизненной силы, которой мало осталось, а потом — призрачное воспоминание, сожаление, знак конца. Наверное, это самый сильный разрыв шаблона «блокадной богородицы»: Берггольц была сексуальна.
О. Белинская.
Фото — архив театра.
И да, прямо тогда, в 1942-м, во время блокады, когда везли трупы на детских саночках и люди умирали на каждом шагу, она была с любовником, оставив дома мужа. Вот этот факт зрителям, пришедшим смотреть спектакль про «ту» Берггольц, особенно трудно было простить создателям спектакля (после премьеры, когда зрителей спускали в лифте, седые женщины криком кричали о своем возмущении — «как можно было!»). Для открытия же «запретной» Берггольц, на мой взгляд, важен физиологический подход, который нашла актриса, важна жизнь не только духа, но и тела на равных правах с ним. И именно этот прием наиболее объемно и честно предъявляет нам Берггольц, которая, как оказалось ясно из дневниковых записей, была очень телесным человеком, придававшим большое значение своей женской природе, своему физическому телу, его желаниям, тяготам, изменениям и болезням. Она внимательно документирует именно физиологические изменения, происходящие с ее умирающим мужем, с ней самой. И именно это (цветаевское: «у поэта есть живот») делает героиню спектакля, каноническую Берггольц, ближе, теплее и по-человечески понятнее. А нарисованная воображением картинка двух молодых влюбленных людей, которые хотят близости, но не могут, потому что их тела обессилены и изуродованы голодом, приносит новое, неожиданное, ошеломляющее понимание ужаса блокады. Создателям спектакля удалось рассказать о блокаде без привычных симулякров, уже не дающих ничего ни уму, ни чувствам.
Есть еще одно выразительное средство в «Дневниках Лёки», которое кажется не очевидным в спектакле про блокаду и Берггольц, — юмор. Белинская стыкует трагичное и смешное, подчеркивая ум и юмор своей героини, и от этого быстрого переключения трагичное звучит пронзительнее, а смех становится спасительным.
О. Белинская.
Фото — архив театра.
В спектакле много тишины и много странной, неформатной музыки. И есть голос. Он — важнейшее выразительное средство: актриса говорит, шепчет, кричит, поет в разных жанрах, и тишина, наступившая в финале, когда голос смолк, кажется очень громкой. Но голос также — отдельный равноправный герой. Это и человеческий голос Ольги Федоровны — Ольги Берггольц — Лёки, меняющийся в зависимости от того, кому из трех ипостасей принадлежит. Это и метафора — голос Поэта, который звучит над умирающим городом, давая кому-то силы жить. Голос — был, а потом пропал. И это основная коллизия спектакля. Взаперти поэт не может петь: в начале спектакля героиня опрометью сбегает со сцены (колонного зала, в котором награждают, и в нем же прощаются), рвется в двери, а они оказываются заперты. Она кричит, а голоса — нет. «Стихи больше не пишутся», — признается в дневнике Берггольц. В финале, договорив, героиня уходит со сцены. Буднично, буквально на полуслове, без надрыва и подведения итогов, без «послания» и напутствия. Просто спускается с подиума и идет к дверям, оставляя в недоумении: это что — конец?
Но потом возвращается на сцену. Уже не героиня, а актриса. Чтобы уже от своего лица досказать, про что все это было. Из черного футляра (в начале Берггольц вручили сталинскую награду — большой черный прямоугольник, под тяжестью которого она согнулась; думалось, что это надгробный камень, оказалось — чехол для инструмента) достает алюминиевую сушилку для белья. Это привет из XXI века, из новой реальности, которая вдруг стала рифмоваться с ушедшей эпохой. И смычок. На этой сушилке она играет эпилог спектакля — историю, описанную в повести «Дневные звезды»: про колокол в Угличе, городе детства Берггольц, который промолчал и не вызвал подмогу, когда убивали ребенка, а потому был наказан — лишен языка. «И этот колокол был — поээээээээт», — воет актриса («экстремальный вокал», которым пользуется Белинская, — направление в роке, тоже отсылка к XXI веку). Она сама озвучивает этот колокол — с помощью и струн сушилки, и извлекаемого из себя звука, который похож… в нашей системе координат ни на что он не похож — это орущее нутро зверя или человека, которому так больно, что человеческих звуков уже не осталось.
О. Белинская.
Фото — архив театра.
Так история приобретает иное звучание: она больше, чем про одного поэта и одну эпоху, она — про голос, который звучал и перестал звучать. Про трагедию безъязычия и беззвучия, в наказание. За то, что не били в набат, когда могли. Она про нас — обеззвученных.
Шла на спектакль с абсолютной уверенной радостью: меня ждет прекрасное, эмоциональное, драматическое. В «вводных» было все положительное: всегда бесспорно интересная Ольга Белинская, огромной человеческой силы Запретный дневник Берггольц, ее трагическая судьба + прекрасный текст Виктории Аминовой, которому я поверила.
Я увидела необычайно «сделанное», манерное произведение, где ад жизни театрализован «на минималках» и изображен тотальным красным (светом, цветом, все вокруг — просто уголья жизни), а ад души — воплями, гримасами, жирной эксцентрикой, переходящей в гротеск… Это все ну никак не вызывало к жизни Бергорльц — личность, а уж Поэта там не было совсем (два раза включили фонограмму Ольги Федоровны, да и все).
Я понимаю, что хотели разломать хрестоматийный образ «блокадной мадонны» и вынуть живую женщину. Но вынули какую-то «частичность», уродливые корчи. Сосредоточившись на женском, на юношеских влюбленностях, на Коле-Юре, на всем вот этом, совершенно потеряли (а тем, кто не в курсе — и вовсе ничего непонятно) историю: как судьба ломала это женское тюрьмой да сумой, лишая «живота» и детей. Потеряна история, как из истовой оголтелой коммунистки (а не из изломанной пубертатки) вырастал Поэт, понимающий. в какой стране он живет.
Страшно резанул эпизод, когда Ольга бежит на свидание к Юре мимо трупов — как на палочке верхом — легкомысленно фиксируя их наличие, потому что ей не до них, у нее женская страсть. Нехорошо… Может, и правда, но сделано грубо (а в Дневнике помню как-то все по-другому).
Почему-то все спектакли о Берггольц оканчиваются историей из Дневных звезд про колокол. Ну, понятно почему. Но тут звериные рыки, которые извергает из своего горла Белинская, не имеют никакого отношения в колоколу, потому что спектакль не про поэта, не про вырванный язык, а про женскую театрализованную сущность… кого-то. Да, поэзия суть плоть, но в спектакле нет никакой поэзии, да и плоти вообще-то нет, а только ее обозначения. Но ведт даже если брать роман с Макагоненко (а слово «Юра» самое частотное в спектакле), то он был ведь тем живым инструментом, благодаря которому Ольга находила силы писать. В том числе. Верх связан с низом, да, но где же верха?
Не знаю режиссера Мороз, знаю, что в БДТ грядет ее Человеческий голос. Тут она тоже «вокализует» Берггольц, что выглядит достаточно диковато. Вообще, создатели заняты изобретением формы, а не сутью, которую эта форма должна дать.
Патологическая алкоголичка (что правда) полтора часа мечется в своих исключительно женских видениях, гротесково ведя диалог внутри себя самой: маленькой, молодой и зрелой. Но «растроения» не происходит, диалог сбивчив и вычурен. Происходит — расстройство от несбывшихся надежд на встречу в большим поэтом и большой актрисой.
Впервые пошла на спектакль, очаровавшись рецензией ДО увиденного.
Сегодня, что было на сцене, вообще не сошлось с текстом, который я себе визуализировала.
Я представляла, что узнаю и проживу боль поэта, который окажется в гуще «давильни» , но стихи буду спасительны.
Стихов почти не было, а те что были, не оказали глубоко сопереживания в моменте.
Голос, который выделен важнейшим выразительным средством, мне представлялся с драматической силой, и который будет держать на нерве описанную судьбу Берггольц. Никак я не смогла почувствовать боль героини через странные возгласы, визги. Т.е. вроде понятно, что хотя сказать, но слушаешь и чувствуешь в каких-то моментах отвращение, но не переживание.
Вообще, к сожалению, я мало, что знаю о судьбе Ольги Берггольц и мне показалось, что спектакль даст мне часть представления о ней (понимая, что по мотивам, но всё же). Не уверена, что мне стоит ориентироваться на сегодняшний показ. Но спасибо за статью, благодаря которой пробудили интересен к тому, чтобы изучить глубже дневники и стихи, и дальше сформировать своё представление о «голосе блокадного Ленинграда».
Сухое изложение фактов биографии Ольги Бергольц в Википедии вызывает ком в горле. А этот спектакль нет.
Посмотрела спектакль недавно, а сейчас перечитала текст Виктории Аминовой и поняла, что могу почти с каждым словом согласиться. Нет никаких возражений статье, для меня здесь всё точно – и как увидела автор спектакль, и как услышала, и как поняла. Сформулировано главное: про голос поэта. «Который звучал и перестал звучать».
Я бы добавила: про голос, который в муках пытался родиться.
Это тяжелый спектакль, доставляющий зрителям много неудобства – морального и физического. Тяжело наблюдать за некрасивыми (не приукрашенными ничем) страданиями человека, которому больно, плохо, стыдно – стыдно, прежде всего, от себя самого. Тяжело слышать скрип, сипение, ор и визг – именно такие звуки бесстрашно извлекает из себя актриса (об этом очень выразительно у Аминовой написано, не буду повторять). И, главное, никакого утешения для зрителя не припасено – нет возможности пролить слезу над горькой судьбой Берггольц, потому что спектакль сделан жёстко, сухо. (Комментарий Софии о том, что увиденное не вызвало сопереживания, – мне понятен. И про отсутствие «кома в горле» тоже понятно, так и есть.)
Форма и язык этой работы сложен и непривычен для темы блокада, войны, в которой очищающие и возвышающие слезы как будто необходимы, ожидаемы, их жаждет душа зрителя (себя не исключаю). Но здесь этого нет, и я вижу в этом сознательное решение авторов спектакля. Не хотят актриса и режиссер растрогать зрителя, нисколько не хотят.
Для меня спектакль был трудным, но серьезным и впечатляющим опытом. Композицию я вижу как монтаж очень мелких фрагментов – стык происходит иногда буквально после одной-двух фраз, дальше меняется интонация, тембр и громкость. Основные темы, вернее, «потоки», перебивают друг друга постоянно. «Расположиться» спокойно в каком-то одном нарративе невозможно, тебя всё время болтает, встряхивает на переходах, заносит на виражах. Это не просто раздражает, от этого даже может физически затошнить, как от поездки по очень плохой дороге. Актриса невероятно точна во всех этих переходах, кардиограмма роли выстроена безумно сложно и максимально «неудобно». Поиск голоса в условиях адского давления всех обстоятельств как попытка обретения самой себя – тяжелейший путь, от самого начала до самого конца.
Героиня как будто выбирается из ямы, засыпанной щебнем, пытаясь из нее – сквозь этот щебень, забивающий рот, – кричать.
В итоге сама форма спектакля, сложная монтажная форма, для меня содержательна. Смысл в том, что героиня – поэт, человек – мучительно ищет голос – и это становится болезненным психофизическим процессом, за которым мы наблюдаем. Выбрать голос и звучать им – стать именно тем человеком, именно той личностью, что задумана Создателем или природой – это драматично, страшно, больно (похоже на процесс рождения). Финал с чудовищными звуками, извлекаемыми смычком из металлической сушилки вместо лиры, и жуткий беззвучный «вопль-шепот-сип», вырывающийся из горла актрисы, – это, может быть, слишком «в лоб», но, видимо, авторам был нужен такой убийственный образ.
Мне кажется работа Ольги Белинской в этом спектакле запредельной по смелости и очень сильной. Актриса не дает никаких поблажек ни себе, ни публике и очень глубоко взаимодействует с материалом. Там – в материале – такая бездна боли и ужаса, что его почти невозможно представить в рамках обыденного опыта. Тем важнее искать современные способы его художественного осмысления.