Пресса о петербургских спектаклях
Петербургский театральный журнал

Культура. № 12. 14-21.04.2011
СМИ:

СИНЯЯ  ПТИЦА: МЕЖДУ АНИМАЦИЕЙ И РЕАНИМАЦИЕЙ

Что такое «Счастье» Андрея Могучего, сыгранное в Александринке, каждый понимает по-своему. Провокативная, избыточная эстетика современной авангардистской феерии, ничем не напоминающей старорежимный метерлинковский уют, разверзается на императорской сцене монументальными визуальными картинами (художник Александр Шишкин), полетами, хорами, многоплановой анимацией, дробится на бесчисленные визуальные арт-объекты и по определению не может не вызывать профессиональных споров. Кто-то после спектакля кричит: «Щастье!» — и готов безоговорочно умереть за эту театральную революцию, кто-то грустит по утраченной красоте и гармонии того времени, когда все «длинной вереницей пошли за Синей птицей», кому-то в спектакле — с избытком сценической поэзии, кому-то — острая ее нехватка…

При этом все понимают, что «Счастье» — несомненное театральное событие. Как всегда, Могучий родил зрелище будоражащее, вызывающее массу вопросов — и это точно к счастью.

Первый в их ряду лично для меня — вопрос, полезно ли детям думать о смерти и, конкретнее, о возможной смерти мамы? Не уверена, хотя, может быть, это мой личный опыт: единственное утро раннего детства, которое я помню по секундам, — утро смерти бабушки. А потом — надолго поселившийся холод от мысли, что когда-нибудь не будет и меня, а еще раньше мамы, ужас смерти, ставший навязчивой идеей, болезнью, детским неврозом. Страх за маму остался до конца ее жизни. Думаю, это один из главных детских страхов у каждого.

Я начинаю с этого, а не с эстетических свойств спектакля А. Могучего, потому что «Счастье» пронизано ощущением несчастья, оно говорит с детьми именно о возможной смерти как таковой и смерти мамы. Весь спектакль умирает в родах мать Митиль и Тильтиля, умирает потому, что противная сварливая девочка Митиль эгоистически не хотела братика и теперь, в страшных снах, должна понять истинные ценности, искупить свою вину и понять, что «счастье — это любовь». В дом приезжает картонная скорая (потом она «оживает» и тревожно едет по городским улицам в видео-реальности); врачи — с одной стороны нарисованные, плоскостные, с другой — настоящие, живые; на первом плане долго маячит реанимационная каталка; к царице Ночи Митиль летит, забравшись в урну с прахом (правда, анимированная урна из крематория становится ракетой, но все равно…); по сцене ездят каталки со скелетами…

Словом, все жизни, свершившие свой круг, участвуют в этой могучей театральной феерии, где на самом деле много и смешного, но ужас потери мамы висит страшным «предлагаемым». И поскольку никогда не знаешь, чего ждать от Могучего и постмодерна, то думаешь не об обрушивающихся на тебя высоких театральных технологиях и не о качестве анимации, а о качествах современной реанимации: вдруг режиссер захочет сказать, что они работают плохо и мама умрет?

Одним словом, «Счастье» — саспенс, сделанный при этом по законам новогодней сказки, вольно пользующийся мотивами Метерлинка (текст А. Могучего и Константина Филиппова). Это история о том, как в новогоднюю ночь семейка дровосека (страшненькие Митиль, Тильтиль и их родители — нелюди, огромные клоунские фигуры, словно вылепленные из пластилина кривыми ручонками) выгоняет из комнаты залетевшую птицу, распевая при этом на все лады, что птица в доме — плохая примета (музыка Александра Маноцкова). Мама неожиданно начинает рожать, приезжает скорая с докторами и увозит ее, а детям, оставленным на попечение появившейся с колосников неприятной лыжницы фрекен Свет, снится сон о том, что надо спасти птицу от кошки Фроси, помощницы Ночи. Это фабула.

Сценическая феерия, коллажно использующая проекцию, анимацию, больших и маленьких, плоских и объемных кукол, маски etc., — на самом-то деле попытка поговорить с детьми о сущностном и интимном, но разговор этот режиссер предлагает вести на современном языке, с визуальными цитатами из детской поп-культуры, в знакомой компьютерной стилистике масянь и, как говорят знатоки, в контексте (вдох) «Миядзаки-Уайльда-Мураками-Наката-Симпсонов-НОМ» (выдох). Я не в контексте, так что чего-то не ловлю. И лично для меня, при огромном уважении в Могучему и его мастерству, остается открытым вопрос: должен ли театр лексически встраиваться в неживую эстетику прочих искусств (назовем ее условно «3D») и рождать новую театральную реальность из фактур нетеатральных, или все-таки живое искусство может (должно) включать ребенка в пусть незнакомый, но ДРУГОЙ эстетический мир, противопоставляя, условно говоря, живую свечку в темноте сцены — мощному неживому виртуальному миру? И вообще — с детьми ли хотел поговорить режиссер или самому Могучему хотелось поиграть в дорогие игрушки?

«Счастье» берет лишь несколько метерлинковских мотивов. Новый текст, признаюсь, довольно вял, ощущение, что репетиционные импровизации лексически и ритмически плохо обработаны. Рыхлый, необразный вербальный ряд к тому же грешит архаичным морализаторством: кто чего не понял — в последнем акте проговорим «ротом» по многу раз. А уж «треплевщина», которую гонит персонаж Пространство Семена Сытника, папа Дня и Ночи, — и вовсе какая-то пурга.

Когда-то, в юности, в «Синей птице» больше всего мне запомнилось место, когда покойные дедушка и бабушка в царстве мертвых говорят детям, что когда их вспоминают, — они оживают. В «Счастье» Александринки и живой мир — неживой, и умершие предки — на редкость неприятные тетки в инвалидных колясках, с неживыми руками-ногами, и обрамляет спектакль шествие неких «слепых» в черных похоронных костюмах. Они разбредаются по залу, изрекая философические экзистенции, а заодно объявляя о наступлении антракта и приглашая детей в буфет поесть конфет (елочная стилистика смешана в «Счастье» с эстетикой символистского спектакля). Эти слепцы — души шкафа, корвалола, телевизора… Почему душа обретает именно геронтологические характеристики — сказать не возьмусь, и если со слепой душой телевизора можно смириться, но за искристый корвалол становится даже как-то обидно…

Могучий задействовал в спектакле всю труппу. Старший мужской состав — души вещей, старший женский — умершие прабабушки, молодежь обслуживает реанимацию. Все вместе в финале — апофеозе многоголосо поют о счастье, выстроившись мужским и женским хорами, тот и этот свет соединяются — как колонны на счастливой первомайской демонстрации.

Но вообще-то «Счастье» — спектакль про очеловечивание. Здоровенные неживые болваны, постепенно снимая мощные клеенчатые лапы, рукава, штаны и ступни, — обретают человеческие руки ноги, лица, наконец. Дети становятся людьми, приняв на себя (хотя бы во сне) страдания, ответственность за нерожденного брата и страх за маму. Этот путь явственнее всех проходит Митиль (блистательная Янина Лакоба). В начале спектакля она — роскошная клоунесса (Анвар Либабов и «Лицедеи» могут отдыхать), эта вредная Митиль капризничает, нелепо задирает юбку, канючит и пищит. Отвратительная, сварливая и эгоистичная, смешная девочка из пластилина. И вот в третьем акте (самом сильном и целостном), когда Митиль попадает в царство Ночи, Могучий «отключает» все постановочные технологии и оставляет на пустой темной сцене, на трубе крематория странное, некрасивое, маленькое, нелепое существо, умоляющее вселенную, чтобы мама и братик остались живы. «Готова ли ты отдать все, что я попрошу?» — спрашивает Ночь, и Митиль сперва уморительно торгуется, пытаясь хитро подсунуть свое «богатство», а на самом деле барахлишко: «фламики», жвачки, мамину помаду светленькую, очень симпатичную… Но выясняется, что эта система ценностей не проходит, нужно отдать свою жизнь, свою птицу. Перед девочкой встает экзистенциальный трагический выбор. И она его делает.

Но вот в чем штука: эта острая, трагикомическая сцена невольно доказывает, что дорогостоящая феерия эмоционально действует куда меньше, чем живой актер в пустом пространстве… Может быть, для этого и нужны были Могучему все постановочные навороты, все сценические «фламики и помады светленькие, очень симпатичные», чтобы стало понятно, что Синяя птица-душа театра — не в них?..

Комментарии (1)

  1. ...

    Может быть, для этого и нужны были Могучему все постановочные навороты, все сценические «фламики и помады светленькие, очень симпатичные», чтобы стало понятно, что Синяя птица-душа театра — не в них?..

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.