Владимир Луповской.
Фото — А. Тягны-Рядно.

Сидишь ночью, что-то пишешь, в три часа утра пикает телефон. О, письмо от Луповского или записочка от него. «Вот съемка спектакля, что ты просила, выбери, какие кадры тебе нужны» — это мейл. «В пространстве А. в среду премьера спектакля артиста В., я только что отснял репетицию, мне понравилось, приходи» — в мессенджере. Он жил одновременно в трех временах — работал со сделанной вчера серией снимков, бежал куда-то на генералку, зазывал народ на будущие спектакли. Представить себе российский театр, а особенно — российский современный танец — без Луповского невозможно. Будто сразу и прошлого, и настоящего, и будущего нет.

Мы познакомились в середине девяностых на одном из провинциальных фестивалей контемпорари. Организаторы были очень небогаты, и гостиница, где поселили всех — и артистов и гостей, больше всего напоминала корпус пионерского лагеря. Возникало редкое братство, где все делились друг с другом едой, идеями и мечтами о будущем современного танца в России. Луповской снимал все — спектакли, репетиции, посиделки. Тогда я впервые стала вслушиваться в то, что он говорит, и изучать то, что он снимает. Раньше я имела дело лишь с балетными фотографами и считала совершенно нормальной (и даже обязательной для снимающего спектакль человека) работу с ретушью. (Фотошоп вошел в нашу жизнь чуть позже.) Луповской никогда не правил свои фото. Отбирал тщательно, да — чтобы не обидеть артиста случайным ракурсом, но «красивее» человека, позу, жест не делал.

Так в нем проявлялась сама суть современного танца. Танца, который не стремится быть «красивым» (как балет), но считает обязательным быть выразительным. И, снимая мэтров контемпорари, что во множестве приезжали в нашу страну при помощи Французского и Немецкого культурных центров, фиксируя постановки наших первых хореографов, только утверждающих отечественный современный танец, Луповской оставлял в вечности образы чрезвычайно точные. В театре-то современном, при всех его взаимовлияниях, не всегда с первого взгляда поймешь, кто спектакль выпустил, а на снимках Луповского всегда можно было понять, чья постановка. И чем хореограф А. отличается от хореографа В. По одному снимку — а мы, критики, на то же самое определение изводили десятки слов.

Владимир Луповской.
Фото — Д. Дубинский.

Ему было семьдесят? Не верю. Он всегда куда-то бежал, везде успевал, все заказанное присылал вовремя. И ему было интересно. Все интересно. Его не смущало, что премьера какого-нибудь дебютанта, о котором никто ранее не слышал, объявлялась в подвале неподалеку от МКАД или в спальном районе, куда можно добраться только на электричке. Он собирался и ехал. И рассылал друзьям информацию о будущих событиях, двигая вперед искусство, что само не может о себе позаботиться — потому что в маленьких труппах вовсе нет никаких пресс-служб. Делал это все совершенно бескорыстно — просто потому, что было не все равно. И, в отличие от критиков, никогда не ставил клеймо безнадежности на авторов. Мы, пишущий народ, посмотрим три неудачных спектакля одного постановщика подряд и потом реагируем так: «Премьера у Иванова в микрорайоне Забабушкинский? Ой, нет, без меня». Луповской ехал и снимал. Потом при случайной встрече показывал снимки — и заставлял сомневаться в себе. Может, зря я не поехала? Может, этот Иванов к четвертому спектаклю стал значительно лучше?

Он снимал и классический балет, если его попросишь, — но тут творилось что-то странное. Балетные люди любят быть на снимках безупречными — выверенные позы, изящные подъемы, спокойное совершенство. Луповской же, работая на «классиков», искал в них несовершенную живую жизнь. Оттого кадры получались более яркими, более притягивающими взгляд — но какими-то тревожащими, «неправильными». Балет вот уже триста с лишним лет утаскивает зрителя из реальности в сказку (тем сильно облегчая зрителям жизнь), на снимках же Луповского он счастливо усыплять отказывался, он говорил о реальности — иногда пугающей, а иногда дающей надежду. Это было во всех смыслах современное искусство, его фотография. Непонятно, как дальше живой театр будет жить без Луповского.

Владимир Луповской.
Фото — Г. Фесенко.

Человек не просто смертен, он внезапно смертен…

Но кто ж мог подумать, что вечером 7 апреля, возвращаясь со съемки из Театра Ермоловой, выдающийся театральный фотограф Володя Луповской, вездесущий фанат театральной фотографии, живший только ею и обессмертивший своими фотографиями многих, — умрет на улице… Легкая смерть? Но как страшно: бежишь так из театра… Собственно, мы бежали параллельно, стремясь все охватить: он — в фотографиях, я — в текстах «ПТЖ». В 4 утра он легко писал: «Не спишь?»…

Он был везде и всегда, в каждом зале, тащил свою тяжеленную технику на больной спине — и снимал, снимал, снимал, а ночами обрабатывал, кадрировал. Программа самосожжения была включена. Безумец, фанат, преданный единственной страсти — запечатлеть. Ради нее он покинул в свое время физику (рассказывал мне в интервью) и с середины 1990-х снимал, снимал, снимал…

Когда недавно, в январе, мы целый день провели с Володей в МТЮЗе и, поедая в служебном буфете голубцы между «Винни-Пухом» и «Улиткой», болтали и обсуждали планы, могла ли я подумать, что буду сегодня писать о нем в прошедшем времени?..

Владимир Луповской.
Фото — архив редакции.

В тот день ему не разрешили между съемками двух других спектаклей снимать «Чижа и Ежа» без согласования с режиссером Митей Егоровым, но дозвониться до режиссера в другой город мы не смогли, и Луповской смотрел просто так. Ерзал, бесконечно тыкал меня в бок: «Смотри, какой план! Я знаю, как это снять!» — страдал от «немоты» (а камера была его языком). И потом названивал Мите: никак не мог дождаться, когда тот приедет и он, Володя, сможет снять и сделать выставку одного спектакля… Он уже все придумал!

Потому что во вселенной фотографа Луповского все должно было быть снято!

Театр он любил. Людей театральных любил. При всклокоченной внешности сурового дикаря был человеком добрым и нежным.

Каждый день звонил, присылал пресс-релизы: про это будете? про это будете? мне снимать? И позавчера, когда он звонил-отчитывался, что и сколько снял на курсе Олега Кудряшова, мучил меня вопросами, а я раздражалась: «Володя, ну согласуй с автором текста!», — разве я могла подумать, что буду что-то писать в прошедшем времени?..

Кстати, Володя, а где же теперь фотографии курса «кудряшей» в ближайший номер?! Ты же полюбил их так же, как когда-то бутусовцев, и уговорил нас сделать их коллективное представление…. Потом горевал, что не звонят и не зовут, сейчас бы порадовался, как вспоминает тебя Шень…

Владимир Луповской.
Фото — Е. Тропп и А. Оганесян.

А кто пришлет нам «Дон Кихота»?.. Володя, я плачу прямо как Сганарель после смерти Дон Жуана… Хотя это мы не платили тебе — не из чего…

Он лихорадочно снимал каждый день, и, казалось, мы должны обеспечивать текстами его бесконечные съемки, бежать за ним, а угнаться было трудно. И вот он бежал и упал…

Несколько лет назад его не аккредитовали на какой-то фестиваль. А ведь он был несомненный классик. И там были танцевальные спектакли. Но в последние годы у театров появились свои фотографы, а он был свободный бродяга, не сильно им нужный. Помню, как он горячо убеждал меня в очевидном: разве хорошо, когда из издания в издание ходят одни и те же картинки? Разве не лучше разная оптика на разных страницах?.. И, помню, я писала в какую-то пресс-службу: не пускать Луповского — это все равно что не пускать Инну Соловьеву — и просила аккредитовать его от «ПТЖ». И он стал аккредитовываться от нас и для нас. И вошел в азарт, и пошло: а про это вы писать будете? А про это?..

А ведь когда-то мы его боялись. Фамилия Луповской фигурировала с продолжением: «Кадрировать запрещено». Мы мучились на верстке, но терпели, потому что знали: автор-классик придет с линейкой и обмерит нашу верстку до миллиметра, а потом будет ругаться… А спустя годы этот автор, бывая в Питере, всегда приходил в редакцию и начинал командовать: лягте вверх ногами все, кроме Марины Юрьевны! И делал наш коллективный редакционный портрет… Или рассаживал нас в мизансцену… Или просто праздновал с нами что-то…

Владимир Луповской.
Фото — Н. Симонов.

Последнее сообщение от него пришло сегодня в 7 утра: «Вчера снял на Таганке „Три сестры“ Саши Золотовицкого». Значит, опять всю ночь не спал, обрабатывая снимки…

Безумец, чистой воды неистовый безумец.

В день, когда умер Някрошюс (а именно Луповскому принадлежит вся фотоклассика «Театра Някрошюса», и выставка была в Балтдоме — прекраснейшая), он сразу позвонил и всю ночь присылал мне фотографии. И в номере были только его.

Его фотографии можно отличить всегда. Он снимал движение. Жизнь. И умер в движении, в ходьбе…

Не представляю, сколько тысяч снимков в его архиве и что с ним будет. Там вся история театра за 30 лет. Ломались выносные диски, что-то пропадало, но охват был невероятный. Одним человеком. Которого никто не заставлял снимать так много. Бесплатно. Просто из любви…

Мы твои должники, Володя…

Владимир Луповской.
Фото — Л. Сердюкова.