«Всё тут».
Проект «Парковка».
Режиссер Режиссер, художник Мария Трегубова.

В Москве вновь оживают снятые с репертуара театров работы Дмитрия Крымова. Спектакль-воспоминание «Всё тут» играют на парковке в торговом центре, постановщиком значится режиссер Режиссер.

Сцена из спектакля.
Фото — Ксения Угольникова.

Спектакли-воспоминания, спектакли-мемории — знак нашего времени, которое было так стремительно, резко разрублено на до и после — словно ампутация без наркоза. Отрублено оказалось наше прошлое, то, что мы любили, чем жили, дышали. И эта еще не отрефлексированная потеря остро нуждается в чувственном, физическом, предметном воплощении — в ритуале горевания. Так в «Среде 21» Дмитрий Волкострелов поставил «Русскую смерть. Воспоминание о спектакле» в память о своей работе в Центре Мейерхольда, которая вышла в феврале 2022 года и существовала совсем недолго. Спектакль про смерть спектакля про смерть — такой фрактальный тоннель отражений, позволяющий зрителям совместно прожить общую или индивидуальную боль утраты. И еще, конечно, это работа с памятью, которая может стать как проклятием, так и спасением.

Спектакль «Всё тут» устроен похожим образом — это воспоминание о воспоминании. Проект изначально возник как разовая акция к столетию Анатолия Эфроса, отца Дмитрия Крымова, которому тот когда-то посвятил спектакль «Все тут». Это был очень личный, полный нежности и любви рассказ о родителях — Анатолии Эфросе и Наталье Крымовой, о семье и близких, и о спектакле по пьесе Торнтона Уайлдера «Наш городок», который тоже построен по принципу театра в театре и во многом посвящен теме смерти. Юный Дима Крымов увидел его на гастролях американского театра Arena Stage в Москве и был так впечатлен, что на следующий день потащил туда и маму с папой. Так давнее, почти детское художественное впечатление запускало длинную цепочку ассоциаций, бликов памяти, где прошлое отражалось в настоящем и будущем.

Сцена из спектакля.
Фото — Ксения Угольникова.

Эта постановка и стала основой для акции «ЭФРОС100. Все тут. Воспоминание об одном спектакле». Место для нее было выбрано максимально необычное и не театральное — крыша ТРЦ Europolis Ростокино в Москве. Хотя, если вдуматься, сегодня сайт-специфик театр осваивает и не такие локации, и именно на крыше торгового центра заканчивался знаменитый променад группы Rimini Protokol «Remote X», который проводили и в Москве, и в Петербурге. Но здесь крыша была скорее местом эскапизма — приютом изгнанного театра, который после бархатных лож и залов с лепниной вынужден ютиться в серой индустриальной зоне. Зато там, на крыше, очень эффектно и по-крымовски — на подъемном кране — появлялся зеленый контейнер с декорациями, и начинался процесс «распаковки памяти».

Вскоре стало понятно, что потенциал проекта, и зрительский, и смысловой, превышает разовую юбилейную акцию. И что людей, которым сегодня необходим этот ритуал совместного воспоминания, гораздо больше, чем может поместиться на одной крыше. Было решено доделать спектакль и в связи с холодной погодой перенести его в помещение, на парковку того же ТРЦ.

Проект «ПАРКОВКА», как и акция памяти Эфроса, организован компанией Ануки Алексидзе «Культурный проект», музеем Иосифа Бродского «Полторы комнаты» и его генеральным продюсером Максимом Левченко. Музей Бродского тоже занимается сохранением и восстановлением памяти, а в прошлом году выпустил спектакль Евгения Цыганова по пьесе Бродского «Мрамор», который транслировался онлайн в прямом эфире. Евгений Цыганов также стал участником постановки: он не был занят в спектакле «Все тут», но играл главную роль в другом спектакле Дмитрия Крымова, также снятом с репертуара — «Моцарт. Дон Жуан. Генеральная репетиция» в Мастерской Петра Фоменко.

Сцена из спектакля.
Фото — Ксения Угольникова.

На парковке Цыганов появляется так же эффектно — на такси, и начинает рассказывать о спектакле Крымова. А параллельно рабочие выгружают из контейнера и постепенно собирают декорации спектакля — панели некогда роскошного особняка, состаренные, покрытые сажей. Выразительная сценография Марии Трегубовой сама по себе передает патину утраченного, сгоревшего прошлого, а на парковке это прошлое заново собирают на наших глазах — из фрагментов, осколков воспоминаний, словно замок на песке или карточный домик, который вот-вот рассыпется. И в этой неустойчивости, мимолетности, эфемерности прекрасного миража театра посреди индустриальной городской зоны — главная прелесть и сила этого спектакля.

«Где тот момент, когда настоящее становится прошлым?» — спрашивает Евгений Цыганов и выражает, наверное, главную интенцию этого странного действа — попытку нащупать тот самый ускользающий момент и выстроить мостик отсюда туда. Порой спектакль походит на спиритический сеанс, где оживают картины и люди из прошлого. Вот Цыганов надевает плащ и шляпу, как у героя Александра Феклистова, главного рассказчика (по пьесе — помощника режиссера) в спектакле «Все тут». И, кажется, даже с теми же самыми интонациями, с широким растягиванием гласных, рассказывает о «нашем городке», располагает его воображаемые площади и дома в пустом бетонном пространстве, создавая невидимые улицы, по которым ездят настоящие игрушечные машинки, как и в том спектакле. Потому что юный Дима Крымов когда-то так рыдал над поразившим его театром, что чуть не попал под машину.

Сцена из спектакля.
Фото — Ксения Угольникова.

Потом артист надевает фотографическую маску Анатолия Эфроса, а хрупкая Наталья Крымова (Светлана Кузянина) говорит о муже очень точные слова — «у него была несвертываемость нервной системы», душевные травмы от предательств не заживали, поэтому он и умер так рано, не выдержало сердце. А еще рассказывает об их семейном языке эсперанто, тайном позывном, трехтактном стуке — «я те-бя лю-блю».

Но тут на сцену врывается Мария Смольникова в блестящем золотом пиджаке: она играет Нонну Скегину, многолетнего завлита и верного соратника Эфроса, которая долгие годы собирала и хранила память о нем, а потом завещала развеять свой прах над его могилой. Смольникова создает узнаваемый образ: хрипловатый голос, речь с матерком, безапелляционная манера общения. Она ревниво отвоевывает у Крымовой свое право на любовь и преданность режиссеру и готова бесконечно говорить о нем. «Твой отец правду искал, а ты какой-то пластмассовой х… й занимаешься», — бросает она уже Диме Крымову. Когда на сцене появляется человек с седыми волосами, в знакомых бежевых штанах, свитере и очках, сердце на секунду замирает — неужто сам? Увы, это снова многоликий Евгений Цыганов. Но даже когда он снимает парик, мелькнувший образ словно сохраняется на сетчатке и окончательно материализуется, срастается с актером в сцене с развеиванием праха Скегиной. Торжественный момент превращается в неловкость — урну с прахом долго не могут открыть, на помощь приходит шофер Александра Калягина с отверткой (участники похорон в масках известных театральных деятелей вербуются из зрителей). Но и здесь режиссер Режиссер умудряется устроить настоящее театральное чудо: под «Miserere» Ольги Надеждиной, которая пела и там, на настоящем кладбище, Цыганов встает на колени возле могилы, и над сценой вдруг взлетают золотые блестки — словно с пиджака Скегиной. Осыпавшаяся пыльца с крыльев бабочки.

Сцена из спектакля.
Фото — Ксения Угольникова.

Есть в новой постановке воспоминания и о других закрытых спектаклях Крымова — например, о «Костике» в Театре имени Пушкина. «Как хорошо Маша Смольникова играла Заречную, — говорит Скегина. — Правда, это было уже после моей смерти, но мне рассказывал кто-то из наших». И тут же Нонна становится Ниной, садится на огромного серого волка, как в Пушкинском театре, и уезжает на нем, напевая «Люди, львы, орлы, куропатки» на мотив «В лунном сиянии снег серебрится».

А Евгений Цыганов снова надевает маску Режиссера из спектакля Мастерской Фоменко и играет последнюю душераздирающую сцену — «Дайте мне еще десять минут жизни»: кашляя, харкая кровью, он прощается с нехитрыми воспоминаниями детства — портретом матери, камешками, привезенными с моря. А еще вспоминает о «Буре» Перселла, которую ставили на курсе Анатолия Эфроса и Анатолия Васильева с участием еще молодого Бориса Юхананова, тоже недавно покинувшего нас. «Они уходят, а музыка играет так весело…»

Завершается действие еще одной сценой из «Все тут» — отрывком из непоставленного спектакля «Остров Сахалин», который Крымов собирался делать в Школе драматического искусства. Он должен был завершить трилогию «Своими словами» по мотивам русской классики, где уже вышли спектакли про Пушкина и Гоголя. Чехов должен был стать третьим, но Крымов тогда ушел из ШДИ, и замысел так и не был осуществлен. Но фрагмент этой незаконченной работы режиссер вставил в другой спектакль — не пропадать же добру. Так что нынешняя инкрустация цитат из разных постановок в один художественный текст вполне в его духе. Из «Острова Сахалин» сохранился фрагмент, где Чехов встречается с каторжанкой Сонькой Золотой Ручкой. Эта сцена решена в еще более карнавальном духе, оттеняющем ее драматизм. Евгений Цыганов садится на плечи другого актера и превращается в непропорционального, двухметрового Чехова в длинном пальто. А Мария Смольникова высыпает на себя мешок муки и мгновенно становится седой, беззубой, безобразной Сонькой. Но говорят, что именно после встречи с этой легендарной преступницей Чехов начал писать пьесы. И у Крымова она выдает целую россыпь фраз и афоризмов, которые потом станут чеховским «золотым фондом» — например, рассуждениями Треплева о новых формах.

Сцена из спектакля.
Фото — Ксения Угольникова.

«Без театра нельзя», — звучит лейтмотивом всей постановки. Только где он, этот театр? Как мы оказались на этой парковке? «Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто». Но постепенно в бетонном бункере становится чуть теплее — то ли от света софитов, то ли от нашего дыхания. Люди в куртках и шарфах сидят плотно друг к другу, касаясь плечами. И кажется, на время мы стали одним целым — разделили боль разлуки, и она немного отпустила. А в самом конце на нас пролился золотой дождь конфетти — фейерверк детской радости. Очень по-крымовски.