О показах творческой лаборатории VII Фестиваля «Камский»

Фестиваль-лаборатория «Камский» каждый год гостит в разных городах Пермского края. В 2025 году его принимала Губаха — город, известный каждому театралу благодаря ландшафтному фестивалю «Тайны горы Крестовой». Параллельно с показом спектаклей театров Березников, Губахи, Кудымкара, Кунгура, Лысьвы, Чайковского на «Камском» работает творческая лаборатория, каждый театр-участник которой выделяет нескольких актеров, а каждый приглашенный режиссер формирует собственную «сборную», в которой актеры разных трупп смешиваются каждый раз в неповторимой пропорции.

Сцена из эскиза «Рассказы Горького».
Фото — скриншот.

Куратор этой лаборатории Александр Вислов, следуя избранной фестивалем 2025 года теме «Время для молодых», предложил режиссерам поработать не с произведениями для молодежи (такие лаборатории в последние годы не редкость), а с текстами русских классиков, написанных ими в молодости. Так родилось три эскиза: по ранним произведениям Горького, по первой пьесе Маяковского «Владимир Маяковский. Трагедия» и повести А. К. Толстого «Упырь».

С биографией и творчеством Горького работал Максим Соколов. В его эскизе «Рассказы Горького», созданном в музее Кизеловского угольного бассейна, три части и две локации: одно пространство — для автора, второе — для его произведений. И коридор между ними довольно узок.

В центре первого зала — массивная прямоугольная витрина, укрытая черным полотном. Даже если не знать, что под стеклом макет угольного бассейна, и не видеть документальный спектакль Дмитрия Огородникова «КУБ» в губахинской «Доминанте», ассоциации однозначны, особенно когда из полумрака начнут выплывать лица людей в черном, подсвеченные то фонариками, то просто экранами телефонов. Может показаться, что зрителей просто знакомят с биографией Максима Горького, но пространство, так напоминающее ритуальный зал, заставляет сознание цепляться за фрагменты текста, где говорится о смерти: отца, матери, деда, сына… О смерти детства, когда в 11 лет мальчик «идет в люди». О многочисленных попытках самоубийства. Голоса артистов то синхронизируются, то рассыпаются, лишая слова смысла; люди то окружают «гроб», то отстраиваются от него параллельной стеной. Организация — текста, пространства, действия — предлагает столпившимся в зале людям вслед за командой эскиза замечать, как художник превращает смерть в жизнь.

Сцена из эскиза «Рассказы Горького».
Фото — скриншот.

В соседнем зале, устройство которого более приспособлено к традиционной оппозиции «сцена/зал», ощутимее дистанция: перед нами — не живые люди, а герои художественных произведений, и здесь нет места ни смартфонам, ни бытовым интонациям.

Текст романтической поэмы Горького «Девушка и Смерть» уже невозможно очистить в сознании от резолюции Сталина, но выбранная режиссером ироничная интонация не дает этому вторжению разрушить художественный текст. Для Смерти безликая «команда» молниеносно организует маленький кабинетик с дисковым телефоном, папками личных дел и двумя гвоздиками в вазочке. Елена Шарантай напоминает хваткую чиновницу, за плечом которой напряженно ждет команды Змея. В том, как прислужницу Смерти играет Виолетта Ложкина, можно увидеть одновременно и «славное прошлое» Смерти, и ее конец: кажется, что Змея, набравшись опыта, готова в нужный момент укусить хозяйку и занять ее место.

Смерть, какой ее делает Елена Шарантай, никогда не была живым человеком. Оттого так воздействует сцена, где эта функция на каблуках вдруг обжигается взглядом о молодой, полный жизни и чувственности пластический дуэт Девушки и ее возлюбленного (Елизаветы Поляковой и Никиты Митракова) — и в секунду превращается в живую, уставшую женщину. Ее непрожитая жизнь, прятавшаяся под тесным черным костюмом, выплескивается наружу, и Смерть превращается не в сестру Любви, как у Горького, а скорее в неласковую, но самоотверженно любящую мать.

Сцена из эскиза «Рассказы Горького».
Фото — скриншот.

Рассказы соединены режиссером почти бесшовно: вот Девушка, победив Смерть, соединилась с возлюбленным — а вот уже бережно, как только что уснувшего ребенка, несет на руках черную звуковую колонку. Остальные участники эскиза растеряли свои индивидуальные черты: вместо Каина, Иуды, Смерти и возлюбленного Девушки — единая масса людей в черном, с надеждой смотрящих на черный экран монитора. Оживает колонка — звучит голос Юрия Бутусова: «У них нет ни честного слова, ни верности, ни чувства долга. Я здесь потерял веру в человечество…» Первые реплики «Мамаши Кураж» Брехта Девушка передает каждому на сцене, как эстафету, а затем колонка уходит в зал. Молодая зрительница довольно долго держит ее на вытянутых руках.

Это и есть Данко — понимаем мы, когда умолкнувшую черную колонку, теперь отчетливо напоминающую погребальную урну, окружают текстом Горького; когда Данко сначала выбирают в проводники, а потом угрожают уничтожить. И тогда он совершает свой подвиг, а на экране возникает фото Юрия Николаевича. В записи звучит a cappella, как церковный хорал: Love is old, love is new, love is all, love is you. И аплодисменты артистов подхватывает зрительный зал.

«Рассказы Горького» — это победа над смертью в трех частях: в ранних произведениях Горького (оба прозвучавших текста он создал еще до 30), в спектаклях Бутусова — и в работе самого Соколова, который на этой лаборатории отдает дань памяти своему трагически погибшему учителю.

Сцена из эскиза «Владимир Маяковский. Трагедия».
Фото — скриншот.

Эскиз Вацлава Дембовского «Владимир Маяковский. Трагедия» был показан в концертном зале музыкальной школы. Мы входили в темное помещение, освещая путь телефонными фонариками, а со сцены за нами уже цепко наблюдали. Взглядом можно было угадать силуэт рояля, присутствие людей — только ощутить кожей. Эскиз, где заявлен кроме Маяковского хор и небольшой оркестрик, начался с затакта: в зале зазвучал фрагмент подкаста о Маяковском, где женский голос призывает видеть в нем не только поэта, но и человека.

Человек со стопкой листов бумаги спускается из зала. «Маяковский был в своей собственной желтой кофте», — напишет в воспоминаниях об увиденном в 1913 году представлении трагедии «Владимир Маяковский» А. А. Мгебров. То же можно сказать и сегодня: позднее актер Василий Гусев признается, что желтая кофта — его личная вещь. Его Маяковский выглядит как актер, который пришел на репетицию в дутых кроссовках, мешковатых штанах, огромной кофте и шапочке.

Как в своей трагедии Маяковский противопоставляет единственного поименованного героя бесконечным людям-без и людям-с, так и герой Василия Гусева противопоставлен хору-оркестрику из молодых девушек в унифицирующих черных плащах. Они то оказываются на заднем плане, расходясь широкой дугой, то, напротив, тесно обступают поэта. Хор виртуозно перебрасывает гротескные образы безымянных персонажей между собой, с птичьим азартом расхватывая текст Маяковского на полустрочки и полуфразочки, смакуя интонации: они то издеваются, то умоляют, то говорят совершенно бытово, вырывая слова из контекста и отбрасывая в зал.

Сцена из эскиза «Владимир Маяковский. Трагедия».
Фото — скриншот.

От трагедии древнегреческой здесь не только наличие хора и противопоставление его единственному герою, но и тотальный характер этого зрелища, в которое органично входит музыка: звучат рояль, аккордеон, колокольчик, кахон, какая-то свистулька… Конечно, это не симфоническое полотно, но такой музыкальный язык вторит поэтическому. А вскоре сам Маяковский бросит в зал: «Хотите — сейчас перед вами будет танцевать замечательный поэт?» — и действительно примется танцевать, уходя то в «модные» танцевальные движения, то в нижний брейк, то в пантомимические трюки. Тело здесь тоже становится инструментом, на котором играют, давая зрителям единственную кроху логичности буквального смысла слов.

Современный театральный зритель гораздо толерантнее, чем публика 1913 года, которая первую пьесу 20-летнего Маяковского «просвистела до дырок». Но поэт Василия Гусева будто заранее предвидит грандиозный провал своей трагедии — или уже прожил этот опыт. Этого огромного Маяковского ощутимо сдавливает нарядная коробочка сцены концертного зала музыкальной школы, он почти задыхается от указаний помощника режиссера «на фланге» (актриса Ксения Салахбекова управляет световым пультом и требовательно подгоняет хор ремарками) и пристального взгляда самого́ режиссера за ноутбуком прямо перед собой. Этому Маяковскому так и хочется сказать: послушайте, все не так страшно, ваша трагедия идет — пусть не в крупных театрах, но все же… Ведь как не кричать сегодня со сцены, вторя вашему Обыкновенному молодому человеку: «Милые! Не лейте кровь! Дорогие, не надо костра!»

Финальный эскиз лаборатории прошел в купольном зале гостиницы «Серебряная мечта». Круглый зал с колоннами и стеклянным куполом стал по-настоящему мистическим пространством. Алексей Логачев поместил героев повести Алексея Толстого «Упырь» в круг, будто для спиритического сеанса. Каждый здесь — в черном, но в глаза непременно бросается красный акцент: кофта, шапка, шпильки, галстук… Взглянешь на девушку — вроде «чистая», ан нет, мечена: блеснут алым серьги, кулончик, помада.

Сцена из эскиза «Упырь».
Фото — скриншот.

«Упырь» напоминает головоломку, где связанные нитями точки нужно распутать, чтобы эти нитки не пересекались. Одна из действенных стратегий — максимально растянуть точки: натяжение усилится, но станет очевиднее, какие именно точки связаны друг с другом. Так и поступает Логачев, рассаживая героев повести с матрешкой сюжетов по стульчикам у каждой колонны. И вот между ними, на пересечении красных ковровых дорожек, возникает драматическое напряжение.

Читателю «Упыря» предлагаются три варианта восприятия сюжета: поверить в существование кровопийц, дотошно подвести под каждое событие логику или занять промежуточную позицию. Зрителям эскиза тоже приходится выбирать — правда, в самом начале, вслепую, — точку зрения. Хотя спектакль и играется на 360°, многое в его восприятии зависит от выбора места в зале. Повезет здесь не всем.

Историю раскручивают — буквально, обходя место действия по кругу, — Руневский и Рыбаренко. Остальные персонажи ждут своей очереди, «оживая» лишь тогда, когда они возникают в рассказе, а в иное время друг для друга взаимно не существуя. Легче всего идентифицировать себя, как и в повести, с Руневским. Герой Станислава Смирнова — неловкий рефлексирующий интроверт. На всем протяжении эскиза он колеблется: верить или не верить в упырей? Он сосредоточен и напряжен, все его сомнения — в мельчайших движениях губ: недоверие, усмешка, удивление, страх — все буквально пишется на его лице.

Есть отчего напрячься: в каждом окружающем — опасность, и даже для того, чтобы тебе сказали что-то на ухо, нужно подставить шею. Мерещащиеся (или нет) Рыбаренко упыри щелкают языками, рождая в акустике зала эхо тикающих часов. Теляев и Сугробина хищно нависают над Руневским, будто у него разом выросли два гигантских черных крыла. Гадание по книге, как страшилка у костра, притягивает каждого. За окнами незаметно и зловеще темнеет.

Сцена из эскиза «Упырь».
Фото — скриншот.

И все-таки мы смотрим не банальный хоррор. В эскизе Логачева много смешного, и основной объем комического сосредотачивается на итальянской линии: Владимир, Антонио и Рыбаренко (Наиль Гайнулин, Анна Лакомкина и Денис Семенов) разыгрывают практически клоунскую репризу, что запускает в зале любопытный механизм: когда нам «разрешили» смеяться, страшное вдруг растеряло свою морочную власть — даже пришло осознание того, как иронично, что «Упыря» мы смотрим в гостинице под названием «Серебряная мечта». Но, как в сериале (вспоминается в первую очередь «Карамора»), финалы-обманки следуют один за другим, вновь запутывая, затягивая узелки, а в зрительном зале остается как бы забытая гитара, намекая на клиффхэнгер. Значит, продолжению — быть?..

Кажется, что лаборатория «Камского» этого года — действительно «время для молодых»: молодых авторов, чьи ранние тексты не избалованы сценической историей; молодых режиссеров, которые сочетают предельную серьезность погружения с ироничной интонацией, перемешивают жанры и осваивают нестандартные, нетеатральные локации; молодых артистов, которые за неделю в Губахе проделали большую работу, которая, конечно, не пройдет зря. А потому не так уж важно, превратится ли какой-либо из этих конкретных эскизов в спектакль. В любом случае каждый из них станет в ряд тех работ, по которым мы будем вспоминать молодых Дембовского, Ложкину, Смирнова, Лакомкину…