«Орестея». По мотивам пьес Эсхила и Жан-Поля Сартра.
Театр на Садовой.
Режиссер и автор инсценировки Глеб Черепанов, художник-постановщик Михаил Гербер.

Режиссер Глеб Черепанов — большой шутник. Всем сказал, что поставил «Орестею», а сам поставил «Гамлета». Затаился и сидит там где-то, наблюдает, как в откровенном Шекспире будут искать древних греков, припудренных Сартром. Вдруг у кого-то получится, кто-то найдет? Будет весело. И вполне в духе спектакля. Даже точнее — заявленной игры.

А. Шеломенцев (Пилад).
Фото — архив театра.

Время от времени служители драматического театра обращаются к черному фарсу. Один — в поиске новых форм, другой — в стремлении отразить катастрофичность мира, третий — потому что нельзя же все время на серьезных щах. Режиссер Черепанов — из этих третьих. Он берет первую европейскую пьесу, буквально припадает к истокам, и делает из нее форменное безобразие.

Для начала действие переносится в другое время. Ход не новый и не неожиданный, так не делает только ленивый. Прием обычно символизирует вечность проблемы, неизменяемость людей и желание режиссера поиграть в какую-нибудь эстетику одновременно с нежеланием вгрызаться в нее основательно на соответствующем материале. Черепанов не мелочится и переносит действие сразу в такое Никогде, где можно вообще все. «После ядерного взрыва выживут только тараканы», — сообщает зрителю приятный голос между первым и третьим звонками. Дальше зритель вправе считать представленных персонажей тараканами, или, наоборот, тенями, или душами, или тараканами, мутировавшими в людей, — в меру собственной фантазии и культурного багажа.

Таракан там, кстати, тоже будет. Большой такой, в человеческий рост таракан — инсектофобам желательно не садиться в первые ряды. В общем танце бегущая строка на портале представляет действующих лиц. «Таракан. Выживший. Танцует лучше всех» будет написано о нем. Ну и как дальше серьезно относиться к происходящему на сцене? Какой Эсхил, какой даже Сартр, если таракан танцует лучше всех!

Ю. Смекалов (Эгист), М. Кондратьев (Агамемнон).
Фото — архив театра.

Режиссер собирает постапокалиптический текст из подручных обломков, остатков, ошметков, громоздит одно на другое, как ребенок, строящий пирамидку посреди гостиной из всего, что попадется под руку, и пирамидка стоит, не шатается, хотя в нее сложены совершенно не предназначенные для нахождения в этой пирамидке вещи. Пирамидки ведь строят из кубиков, а не из кошачьей миски, бабушкиных тапок и пяти томов энциклопедии. Но с тапками и энциклопедией получается устойчивей и интересней. В каждой детали заложен многозначительный смысл, такой многозначительный, что играй это всерьез — получился бы продукт на редкость дурного вкуса. А так, впроброс, как листья с дерева, все на волю судьбы — что увидел, что считал, из того и сложится образ.

Из черепановской «Орестеи» во все стороны торчат цитаты, намеки, фрагменты, отсылки, оммажи. Можно считать цитату, можно считать ее окружение, можно довспомнить или додумать — суть этого пирога отдана на откуп зрителю: хочешь — собирай головоломку, хочешь — оставь как есть, так тоже интересно. «Здравствуйте, — говорит в самом начале, еще до таракана, говорящая голова на проекции, — я голосовой помощник Кассандра». Больше этот голосовой помощник, который всегда говорит правду, но ему никто не верит, не появится, необходимость в нем была, только чтобы объяснить условия игры, но объяснение артикулировано предельно четко, было бы желание играть.

Ю. Смекалов (Эгист), А. Светлова (Клитемнестра).
Фото — архив театра.

Очень интересно смотреть, как спектакль затягивает зал. Зритель молодой фыркает и хихикает, зритель немолодой недоумевает, поджав губы. И медленно-медленно, постепенно-постепенно от зала идет отклик — и смехом, и тишиной, и аплодисментом, и все точнее и уместнее этот отклик с каждой сценой, и на поклонах зал встает. Тот самый зал, над которым в начале висело «это че ваще» и «господи, опять, сколько можно». Зритель, разный, свой и неподготовленный, дышит в унисон со спектаклем. Дорогого стоит.

Почему, собственно, это «Гамлет» — а потому, что внятно, по буквам, рассказывается простая история о том, как некий молодой принц вернулся из дальних странствий с верным другом, а дома мама с дядей убили папу и поженились, сестренка обезумела, век расшатался, порвалась времени связующая нить. И теперь надо принимать решения и меры, а юноша просто хотел домой, к маме. А маме он не нужен.

Здесь, правда, сквозь Шекспира проступает Чехов в полный рост и в шляпе — «Моя мать меня не любит»; конечно же, Клитемнестра — Аркадина, актриса, лицедейка, прекрасная Анастасия Светлова, ничего в ней вроде бы нет настоящего: то она шпарит из «Ричарда Третьего», то из «Анны Карениной», и все искренне, и все на разрыв аорты, и внезапно за всем этим встает очевидное — она не простила Агамемнону Ифигении. И детям — того, что они живы, а Ифигения нет. Никакая власть и никакая новая любовь ей не нужны, все это ерунда и домыслы потомков. Не простила, отомстила и сломалась. И не живет толком с той поры.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Идеей отмщения вслед за нею одержимы и Электра (Светлана Грунина) с выплаканными до слепоты глазами, и Пилад в безупречно белой рубашечке, и труп Агамемнона (Кирилл Гордеев) в морозильной камере — и все по разным причинам, и все от всего сердца и от всей души. Только никто не хочет мараться сам, все хотят, чтобы за них отмстил приезжий Орест, на новенького. Покойный отец даже вручает ему для этого сияющий меч, дивным баритоном выводя «Призрачно все в этом мире бушующем». А после танца с папой Орест под аккомпанемент гитары Пилада исполнит речитатив «Крошка-сын к отцу пришел», полностью, до «Буду делать хорошо и не буду — плохо». И вроде бы все точки расставлены над всеми буквами, и понятно, что такое хорошо, — ан нет, опять обманка.

Кульминация темы — в сцене попытки убийства Орестом (Дмитрий Бутеев) Клитемнестры. После двойной истерики, обессилевшие, сидят они на полу в позе пьеты: Клитемнестра прижимает к себе Ореста и распевно читает ему стихи — разумеется, Бродского. «Привыкай, сынок, к пустыне, привыкай». Ты искал справедливости, детка, так вот справедливость выглядит именно так. Или ты убиваешь нас и становишься одним из нас, или ты принимаешь на себя наши грехи — третьего, детка, не дано, привыкай к пустыне, географической и метафорической, прости, у меня нет другого будущего для тебя.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

И казалось бы — вот она кода, надрывная и искренняя, тут бы музычку и занавес. Но режиссер не отказывает себе в удовольствии вывернуть наизнанку еще один вечный образ — бога из машины, который придет и разрешит все конфликты одним движением. Богом является он сам, лично, звонком на телефон помрежа объясняя, что никак не может развязать историю: я в аэропорту, и давайте вы там сами как-нибудь друг друга поубиваете. Они и убивают — в танце, разнообразно, смешно, красиво, и остается один Орест. «Орестея» закончилась совсем не так, как придумали древние греки.

Пойдя путем городского хулигана, режиссер Черепанов лишил себя возможности произносить речи вроде: «В этом спектакле мы исследуем явление мести как идею, как концепцию, как мироощущение». Но чтобы сделать концептуальный спектакль, необязательно надувать щеки, шевелить бровями и многозначительно закатывать глаза. Есть такая расхожая истина: месть — это блюдо, которое нужно подавать холодным. Да, азбучная. Ну так когда-то надо начинать с нуля. Почему бы не сейчас. И режиссер Черепанов начинает. Обнуляет мир и начинает — и приходит к простому и прозрачному выводу, который и формулирует разными способами на протяжении двух часов «Орестеи»: месть — это блюдо, которое подавать не нужно вообще. Не нужно. Никогда. Никому.

Иначе — иначе выживут только тараканы.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

А растерянный долговязый заика Орест уходит обратно, во времени и в пространстве, туда, где еще ничего не случилось. В город, где река высовывается из-под моста, как из рукава рука, и впадает в залив, растопырив пальцы, как Шопен, никому не показывавший кулака.