«Точка невозврата». На музыку И. С. Баха и О. Шайдуллиной.
Музыкальный театр Республики Карелия (Петрозаводск).
Хореограф Павел Рябов, дирижер Наталья Настенко, сценограф Альона Пикалова.

Спектакль хореографа Павла Рябова, сделанный в содружестве с драматургом Маргаритой Мойжес, вроде бы имеет отношение к «Маленькому принцу» Антуана де Сент-Экзюпери. В нем есть несколько так же называющихся персонажей — прежде всего Летчик и собственно Маленький принц, а также Роза и Фонарщик. Но несходств в спектакле больше, чем сходств: добавлены персонажи, у Экзюпери не появлявшиеся, а главное — даже те, что у него есть, здесь ведут себя совершенно иначе. То есть «Точка невозврата» — это безусловно оригинальная история, лишь по касательной задевающая легендарную повесть.

Сцена из спектакля.
Фото — Виталий Голубев.

Маргарита Мойжес объясняет, что название спектакля произошло от авиационного термина: «точка невозврата» — это тот момент в полете самолета, когда он уже не сможет вернуться в родной аэропорт из-за нехватки топлива. Меж тем (ваш обозреватель проконсультировалась на форуме авиаторов), в русской терминологии этот момент называется «рубеж возврата», это только в английском the point of no return. Композитор Ольга Шайдуллина (известная по таким «операм для драматических артистов» в постановке Романа Феодори, как «Антигона» в Театре-Театре, «Жанна д’Арк» в Красноярском ТЮЗе, и еще по дюжине нетривиальных работ) собрала партитуру из фрагментов сочинений Иоганна Себастьяна Баха и своих вариаций на его темы — и нерв в ее музыке соответствует сегодняшней рассказываемой истории, а не той, что была написана восемьдесят с лишним лет назад.

Главный герой в этом балете (наверно, все-таки балете; Рябов смешал классическую и современную пластику, но принцип построения спектакля апеллирует к старым образцам) — Летчик. Когда в зрительном зале все уже уселись на свои места, но свет еще не был выключен, в проходе появился молодой человек в узнаваемой летной куртке, черных широких штанах и пижонском белом шарфе. Дагба-Доржо Гармаев (Летчик) пробежал вдоль рядов, похвастался летным шлемом, что держал в руках (сунув его под нос нескольким зрителям), и вспорхнул на сцену, еще закрытую тяжелым занавесом. Там он водрузил шлем на голову и будто растворился в пространстве — так незаметно юркнул в складки материи. После чего занавес был убран — и мы начали быть свидетелями авиакатастрофы.

Сцена из спектакля.
Фото — Михаил Никитин.

Я настаиваю именно на этой формулировке — потому что большинство событий на сцене происходят под летящим, но уже кренящимся и распадающимся на части трипланом. В самом финале мы видим разбросанные фрагменты самолета. Таким образом, можно предположить, что все, что мы наблюдаем в течение шестидесяти с копейками минут, — это те мысли, те воспоминания, что проносятся в голове человека, сидящего за штурвалом падающего самолета. Он уже почти мертв, он точно на грани — и картинки-видения странны и фантасмагоричны.

Он видит, как его на земле встречают погибшие товарищи — шесть человек, одетых почти как он (только куртки у мертвецов почему-то лишились рукавов и стали жилетами; за костюмы в спектакле отвечала Ольга Кравцова). Этот маленький ансамбль привидений носит героя, переворачивает его, пытается им управлять, и вот что важно: хотя это вроде бы ушедшие друзья, но в данной ситуации — не друзья вовсе. Это тени из небытия, и они довольно агрессивны — что мы еще не раз увидим в спектакле. Спасением от них становится появление Бабушки (Евгения Гудкова) и Дедушки (Павел Алдаков) героя. Импозантная пара в белом (оперные солисты театра, меццо и баритон) будто укутывает Летчика пропеваемой мелодией без слов, ведет, направляет, утешает. Возникающая здесь интонация события — скорее от Метерлинка, чем от Экзюпери.

Сцена из спектакля.
Фото — Виталий Голубев.

Следующая встреча Летчика — с Начальником (Антон Дьячок). Это, пожалуй, самый непроявленный персонаж в спектакле: сосредоточенный человечек с маленьким самолетиком в руках, будто забавляющийся с игрушкой. По его проходу по сцене в принципе непонятно, кто это такой — реальный начальник, вспомнившийся терпящему катастрофу пилоту, или кто-то, кто этим самолетом (помимо летчика) управляет? Вслед за ним появляется Роза (Дарья Алексахина) — красотка в красной пачке с белым клином, обладательница черного кокетливого паричка и острой, почти кабаретной пластики. Дуэт Летчика и Розы — замечательный пример смешения интонаций: вот они выходят прямо-таки к классическому пафосу («Спящая красавица»?), и тут же — за счет одного гибкого жеста, однажды вздрагивающего плеча, — в танце поселяется насмешка. Небольшая ухмылка есть и в построении всей сцены — вдохновенному дуэту мешают набегающие невесть откуда черные розы (тоже, конечно же, в пачках). Рябов посылает воздушный поцелуй Мариусу Петипа и Льву Иванову, авторам «Лебединого озера», на века застолбившего место главного русского балета. От черных роз Летчика спасает очередной визит Бабушки и Дедушки — но красную розу он теряет, она исчезла.

Наибольшим успехом у публики пользуется еще один гость — это Змей (Эдуард Демидов). Джентльмен в черном плаще до полу с эксцентричной, острой и насмешливой пластикой не нуждается в объяснениях — это та сила, что на грани всегда призывает сдаться (может быть, даже обещая покой). Альтернативой Змею становится не какой-нибудь тривиальный ангел, но рыжий клоун, принявший здесь облик Фонарщика (Вениамин Белов). Нелепый парень в потрепанном рабочем комбинезоне, масса добродушия, та улыбка, что отпугнет любую потустороннюю пакость. И логично, что Маленький принц с громко произнесенным требованием «нарисуй мне барашка!» (юный актер Владимир Волков) появляется после Фонарщика — у Летчика теперь есть силы, чтобы встретить этого ребенка. Может быть — себя? Маленький принц одет в точности так же, как Летчик.

Сцена из спектакля.
Фото — Виталий Голубев.

В финале — разрушенный самолет, который начинает собирать заново главный герой. Получается у него пока что-то невразумительное — то ли часть карусели, то ли кусок летающей тарелки. Что там будет и на каком все это будет свете — непонятно. Важно лишь спокойствие героя, ясный свет, мотив нового начала.