Володя Матийченко умер вчера в Сургуте. 2 апреля ему могло бы исполниться пятьдесят.

Человек, который жил театром — не в переносном, а в прямом смысле: когда театра не стало, его жизнь кончилась.

Владимир Матийченко.

Владимир Владимирович Матийченко в прошлом — главный режиссер Сургутского музыкально-драматического театра. Его мама, Тамара Никифоровна Лычкатая, в прошлом — директор этого театра, создавшая его когда-то буквально из ничего на пустой мерзлой земле. Никаких театральных традиций в суровом сибирском городе, только мечта о театре странных, даже нелепых в своем энтузиазме людей… Я познакомилась с Лычкатой и Матийченко двадцать лет назад на премьере «Сирано де Бержерака», Володя поставил пьесу Э. Ростана с очень юной труппой, в которой всем артистам было далеко до тридцати. Спектакль получился живым, свежим своей искренностью, при этом впечатлял оригинальным и последовательным режиссерским разбором. Тогда театр на шестом сезоне своей деятельности наконец обрел стационарную сцену (получил в аренду здание ДК возле ж/д вокзала, далеко от центра города), казалось, после нескольких лет скитаний начинается стабильный этап, было много идей и планов. Что бы ни происходило в дальнейшем, Володя упорно работал, репетировал, ставил спектакли, учил студентов — был педагогом на курсе, набранном при театре (мастер — Гарольд Стрелков). Долгие годы он, как говорится, «сидел в лавке»: занимался текущим репертуаром, делал вводы в свои и — что гораздо сложнее — в чужие спектакли, потому что актеры в труппе менялись, уезжали в столицу из города, где непросто выживать творческим людям. Я неоднократно приезжала в Сургут, смотрела спектакли Матийченко и других режиссеров, обсуждала их с труппой, писала статьи. Наблюдала за тем, как театр не раз выбирался из казавшихся безнадежными кризисов, опять обретал силы, обновлялся и двигался дальше… Володя был не просто предан профессии, он был растворен в театральном деле, всецело принадлежал этому миру. Но спустя годы директора Т. Н Лычкатую и худрука В. В. Матийченко из созданного и выпестованного ими театра уволили.

Мы с Олегом Лоевским писали об этом «театральном деле».

Сегодня нет смысла обсуждать причины, которые привели к смене руководства в Сургутском театре, нет смысла говорить и о дальнейшей борьбе Тамары Никифоровны с этим решением властей. Есть горький итог: Владимир Матийченко просто не смог жить без своего театра.

Его здоровье не выдержало. Полтора года назад — тяжелый инсульт, несколько недель — критическое состояние. Последующая реабилитация давалась очень трудно. Это понятно: в чем черпать силы и мотивацию для восстановления, если смысл жизни отнят? Однако никто не думал о самом страшном, лечение помогало, надежды никто не оставлял… И вдруг вчера Володя скоропостижно скончался.

Я вспоминаю спектакли, вспоминаю редкие встречи и долгие разговоры… Матийченко был, по сути, самородком (кто-то скажет — «самоучкой») в режиссуре, потому что заочное обучение на базе только что созданного театра — это не слишком серьезная школа. Так что он вгрызался в профессию самостоятельно, осваивался в ней так, как вело его чутье. Он был таким поистине книжным юношей, много читал и много знал, разбирался в самых непредсказуемых материях. Однажды в случайном разговоре мы коснулись английской денежной системы, я призналась, что не ничего понимаю во всех этих пенни и пенсах, гинеях и соверенах, Володя тут же с жаром прочитал мне длиннейшую лекцию об этом. Легко мог такую же лекцию прочесть, например, о любом периоде российской истории, да и не только российской… Эта «книжность» во многом определяла природу его режиссуры, ее самые сильные и самые слабые стороны. Он был режиссером «от головы». Придумывал концепцию, сложно выстраивал ее, порой не особо соотнося с актерскими возможностями и не считаясь со зрительскими установками. Конечно, Матийченко верил в актеров и в то, что он сможет постепенно, в процессе жизни спектакля, «вырастить» с ними вместе их роли… Иногда так и происходило, но порой постановочный рисунок оставался не вполне освоенным изнутри. Публика, бывало, не выдерживала ни длительности его постановок, ни их «накрученности». Надо было думать, анализировать, разбираться, приходилось включаться и смотреть пристально. Одна из моих рецензий — на спектакль по роману Ремарка — называлась «Не для приятного просмотра». Да, Матийченко год от года выбирал все более мрачный материал для работы, и ход его размышлений о человеке и мире, в общем, прослеживается. «Ночь Гельвера»… «Точки… невозвращения» («На Западном фронте без перемен»)… «Чудо в перьях» — эпическое полотно, в котором на основе фонвизинского «Недоросля» исследуется судьба российской нации на протяжении веков…

Был ли Володя нелюдимым отшельником? Нет, конечно. Я знала его веселым, открытым, красноречивым. Когда мы встречались в Сургуте или на фестивалях — он бывал именно таким. Но насколько широк был круг его постоянного общения?.. Может, он с его «одной, но пламенной страстью» к театру многим представлялся каким-то странным чудаком. Мне кажется, он был одинок. А в последние тяжелые годы из-за своей болезни и вовсе оказался замкнутым в четырех стенах, и горьким было ощущение оставленности, предательства со стороны бывших коллег — он только так мог воспринимать ситуацию, вне зависимости от того, как было на самом деле.

Я с болью думаю о том, как мучительно для Володи Матийченко было это вынужденное состояние бездействия. И как трагически рано оборвалась жизнь человека, для которого театр был всем.