КОЛЯ — ДА! ДА! ДА!

Все слова заняли уже при жизни — и «солнце», и «ренессанс», и «классик», и «оркестр», и «всеобъемлющее»… А звезда с ярким хвостом, летящая с небосклона, — его фирменный знак: его театра, его фестиваля, конкурса, школы… Ведь если звезды зажигают, значит это кому-нибудь нужно? Нужно! В его недавний день рожденья, совсем не юбилейный… видели бы вы после спектакля очередь с цветами, пакетами, корзинками, конвертами — люди из зала шли и шли на сцену. Поклониться, обняться, пожать руку, прикоснуться.

А его любимое слово — «театр». Даже если он не признавал это вслух. Он был весь им пропитан, и в его присутствии все превращалось в театр. Все начинало играть («придуриваться») — люди, животные, растения, комнаты, залы, близлежащие парки, деревья, куски улиц, сады, даже слова в классических пьесах, даже вещи. Стоит только шагнуть в фойе его театра, и ты попадаешь в вихрь горнов, вымпелов, самодельных куколок, плакатов гастролей, наградных статуэток и дипломов, живописных портретов его и актеров, бесчисленных домотканых половичков и салфеток, шапок и тюбетеек… Попадаешь в яркую, скоморошную, весело скособоченную, площадную, подмигивающую реальность, попадаешь в радость театральности.

А дальше, когда уже в зале открывается несуществующий занавес, ты видишь вообще что-то невообразимое. Невообразимое! То, что творится здесь, — это не театр, не просто театр. Это — родовое сообщество. Актеры играют роли, играют гамлетов, борисгодуновых, фаустов, раскольниковых, бальзаминовых, хлестаковых и, конечно, ир-свет, вань-тетьлюб, играют по-настоящему, мощно. И все вокруг — десятки артистов, студентов, на небольшой сцене — весь мир поет-пляшет, делает кульбиты, пирамиды, висит на канатах, клоунадничает. А зрительный зал хохочет и плачет, хохочет и плачет. И все это — я не знаю, как выразить — одно, единое. Оно одной крови, оно — единое коллективное тело.

И вот сердце этого тела остановилось. Оно это сделало тоже по-колядовски. Что болен, по внешнему виду, по походке — было очевидно давно. Но работал, ставил, писал, учил, организовывал, блогерствовал еще более неистово, чем обычно. Все больше было людей (только набрал экспериментальный курс чуть не 40 человек, драматурги-режиссеры-актеры, и они уже чуть не свой театр сразу создали с авторским репертуаром), все больше проектов, читок, спектаклей, постов, разных территорий, где читалось и игралось. Сам еле ходит, но энергии по-прежнему — через край. И все вокруг всегда с горящими глазами, сочиняют, фонтанируют, хохочут («ржут»), до последних минут. Четыре дня назад его увезла скорая, а сегодня, в день смерти — в театре премьера «Орфей спускается в ад». Почему-то именно эта пьеса была для него, для его театра сегодня важна — сейчас закончу писать и пойду узнавать, почему. Реветь и узнавать. Театр-молодец, так решил, играть сегодня — и это, конечно, по-колядовски. Он, очевидно, жил так: «Пока на ногах, буду „придуриваться“, а там уж как Бог даст».

Бог дал нам — зрителям, актерам, студентам, городу, Уралу, стране, миру — чудо. Масштаб его лица мы увидим только на расстоянии (как все большое).

Николай Владимирович, Коля, Коля — да! Да! ДА! Прекрасный наш, ужасный, злющий, нервный, сострадающий, щедрый, невероятный, не вмещаемый в наши убогие представления о возможном! Такого космоса в одном человеке не могло быть, а Ты был! Ты был в нашей жизни, Коля! СПАСИБО ТЕБЕ!

Я знаю, что напишут и без меня многое. И гораздо точнее и тоньше, чем я. Он был моим папой. И я любила и люблю его совершенно детской дочерней любовью. Я часто разговаривала с ним мысленно. Вживую — редко. Но я всегда знала, что он любит меня. Всегда.

Когда-то я пришла к нему в 16 лет поступать на курс драматургии в театральный институт, не потому, что хотела стать драматургом, а потому что услышала от знакомых, что в Екатеринбурге есть такой Коляда, и он берет к себе на курс пишущих и «странненьких». Таких, как я, короче. И загорелась. Поехала в Екатеринбург, поступила. Я влюбилась в него сразу же, с первого взгляда, можно сказать. Я подумала, что просто хочу быть рядом с этим человеком. От него шла такая энергия, такое тепло, им, казалось, можно было отапливать целые города.

А потом я пришла на первый в своей жизни семинар по драматургии, будучи уже студенткой первого курса. Он хохотал, кричал, хвалил, ругал, швырялся пепельницей и снова хвалил и ругал. Со стороны все это выглядело, наверное, сумасшедшим домом, но именно тогда я подумала, что буду писать пьесы во что бы то ни стало и никуда отсюда не уйду, пока меня не выгонят. Я почувствовала: мои люди здесь, мой дом здесь.

Кто-то называл нас сектой, может быть, мы и были в своем роде сектой. Зашифрованы каким-то общим кодом, но при этом все такие разные, иногда непримиримые друг к другу. Но он объединял нас всех. Наш Николай Владимирович, наш батя, наше солнце русской драматургии.

Он и был солнцем. Можно было и обжечься. Но если бы меня спросили, что такое сила жизни, я бы, не задумываясь, ответила: «Коляда».

У него вырастали все растения, он подбирал бездомных котят, и они превращались под его опекой в огромных здоровых котов, он покупал на свои гонорары квартиры своим артистам, его ученики, часто нелепые провинциальные юноши и девушки, вырастали в известных драматургов. Казалось, что он и есть жизнь.

Когда-то моя мама, вышивая и в пятый раз перешивая тюбетейку ему на день рождения, сказала: «Ну и вредный твой Коляда!» А Николай Владимирович, действительно, был очень вредным, не терпящим никакой несправедливости. Но всегда для других и ради театра. Казалось, что кроме театра, пьес, учеников его в жизни больше ничего не интересует. Я думаю, что это не так. Его интересовала сама жизнь. Он любил жизнь во всех ее проявлениях. И еще он очень жалел людей. Это, пожалуй, главное, чему он научил и нас.

Без него меня бы не было. Без него я бы точно не стала никаким драматургом, мне бы просто не хватило смелости так поверить в себя, как поверил в меня он. Я помню, как он сказал однажды на какие-то насмешки в мою сторону, мне было тогда лет семнадцать: «Эту девочку будут ставить во всех театрах страны, помяните мои слова». Я тогда еще не написала ничего стоящего, но эти слова я много-много раз повторяла себе потом как заклинание, сделала их своим заветным талисманом. Николай Владимирович умел верить в людей. Он отправлял мои пьесы на конкурсы, он заступался за меня, когда я попадала в какие-то жуткие истории, он всегда говорил мне, что у меня все получится.

Все свои пьесы я отправляла в первую очередь ему, всегда, даже когда уже не училась у него. И он их всегда читал. И всегда разбирал.

Николай Владимирович верил в Бога и в жизнь после смерти. И я знаю, что даже если и нет там, за гробом, ничего, он все равно остался жить в нас. Мастер, учитель, папа… Я всегда буду помнить. Я всегда буду знать, что вы где-то рядом.

Театр Коляды — ЛЮБОВЬ с первого взгляда, настигшая когда-то, еще в прошлой жизни, на «Уйди-уйди» в их жарком зале — малой сцене Свердловской драмы.
Когда впервые пришла в его театр, сначала думала: так, сейчас я сойду с ума.
Но не сошла, а влюбилась смертельно.

Родители дали ему фамилию, с которой сам бог велел обходить по жизни дворы с поющими ряжеными.

Колядки позднее церковь приспособила, конечно, к христианству, но изначально это была языческая магия, волшебство зимнего солнцестояния.

И это волшебство было у него в крови. Николай Владимирович Коляда обходил всю жизнь наши дворы со своими дикими танцами и посыпал зернами своей театральной «пшеницы».

Его личное театральное подворье было в Екатеринбурге, но его золотые уральские зерна разлетались по всему миру.

Его диковинный русский язык был переведен на многие мировые языки.

Не завидую переводчикам. Абсолютно непереводимая игра слов. Вот как русские оперы в мире поют на языке оригинала, так и пьесы Коляды стоило бы играть на его оригинальном авторском языке. А там — что поймут и как пойдет.

Актеры верили Коляде безоглядно. В его театре говорили на неведомом и невиданном театральном языке, как если бы мы смотрели шаманские пляски какого-нибудь африканского племени… Между тем, в этих скандалах, рычаниях, криках, сумасшедших бормотаниях, в этих песнях и плясках, в смехе и плаче кто ж не признает голос Родины?

Вечный зов, русский «пейзаж после битвы» — вот драматическая территория его театрального подворья. При этом любая драма превращалась на наших глазах в праздничный и одновременно зловещий карнавал, бал-маскарад — в мистерию.

«Я прямо в шокинге», — жаловалась героиня «Уйди-уйди».

Как зритель я тоже всю жизнь пребывала на его спектаклях «в шокинге». Очень счастливом шокинге. Хотя часто хотелось плакать.

Русский человек был портретирован в таких комически-болезненных линиях и красках, люди выглядели так пронзительно-нелепо, трагично и смешно одновременно на этом бале-маскараде!..

Дикие шаманские оргии, «провинциальные танцы» промзоны Вторчермета, коллективное танцующее тело.

«В сон мне — желтые огни, и хриплю во сне я…» — вот могло бы быть кратчайшее описание его спектакля. Который фиксирует вечно «плывущую» неустойчивую реальность.

От художника часто ждут, чтобы он выражал время.

Но настоящие художники умудряются говорить о вечном.

Николай Владимирович Коляда был большой и настоящий художник.

Какое столетье на дворе было в его «Ромео и Джульетте»?.. У подранков, живущих в темном полуподвале, одетых все как один «из-подбора» то ли в провинциально-театральный, то ли в помоечный секонд-хэнд?.. Мычащих на один мотив свое бесконечное «ла-ла-ла-ла…» подростков, изображающих фаллосы с помощью пластмассовых бутылок из-под кока-колы советского разлива?..

Жизнь ненадолго просыпалась и расцветала чудесным образом только на миг встречи Ромео и Джульетты: этому божественному мигу Коляда посвящал свой четырехчасовой спектакль.

В подвале промзоны пылился огромный золоченый фолиант. Дети вместе с пастором Лоренцо с изумлением перелистывали эту тяжеленную золотую книгу любви, читать не умели — дивились картинкам. А затем проживали собственную историю: Коляда сочинял к старинной книге свои картинки.

У них был невероятно огромный репертуар: кроме его пьес-кормильцев — вся мировая классика в кулаке, на ладони.

Они пролистали под его руководством не одну книгу жизни.

Метафоры, которыми Коляда щедро осыпал сцену, были уникальны, единственны и потому художественно бесценны. Они выдергивали бедные жизни из подвала, из мычания и темноты.

В них было что-то безнадежно провинциальное, сиротски-детдомовское, копеечно-дешевое и вместе с тем, будучи претворенным в театральные образы, художественно бесценное. Это, конечно же, бумажные разноцветные веера, которыми Ромео и Джульетта восторгались, как дети, они лежали под ними, словно под волшебными покрывалами, и эти веера взмахивали разноцветными крыльями, словно диковинные жар-птицы.

Может быть, важнейший из его даров — огромный глобус в центре сцены в «Ромео и Джульетте», который герои раскручивали в свою первую любовную ночь. Взмах руки — округлый и нежный — и вот уже «тяжелый шар земной» уплывал под ногами. И весь мир принадлежал им, детям подвала, и этот мир волшебно вертелся, стоило взмахнуть рукой, и он был огромен, светел и прекрасен… В конечном счете, в памяти от этого громкого, топочущего спектакля остался именно этот округлый, нежный жест — их синхронный любовный взмах рукой.

Мне кажется, и сам Николай Коляда сочинял свой театр такими любовными взмахами.

А карамель, которую Лоренцо рассыпал сверкающими блестками на могилу, — невыносимо-пронзительный образ смиренного провинциального кладбища, где так простодушно-трогательно заботятся о душах умерших.

Почему-то верю, что ему кто-нибудь непременно принесет эту разноцветную карамель на могилу.

Он как вожак стаи не хоронился в кулисах, выходил со своими на сцену.

Отец Лоренцо в «Ромео и Джульетте»… Тень отца Гамлета — с белым нимбом и ангельскими крыльями за спиной, на поясе висела сушеная вобла.

Конечно, невозможно не думать о судьбе его театра. Там есть уникальные артисты.
Хочется надеяться, что Тень Отца за ними присмотрит.

Мне кажется, по-настоящему ему всегда были интересны только две темы: «мама» и «смерть». «Всегда» для меня начинается с «Гамлета», который стал одним из моих самых сильных театральных впечатлений. Тогда я узнала, что можно сделать спектакль поперек всех известных театральных законов, заменив их другими законами, своими собственными. Там молодой Гамлет — Ягодин, вернувшись из дальних странствий, сразу попадает на праздник: мама выходит замуж. И так ему хочется этого праздника, но вроде нельзя; папа умер, но он же молодой, хочется праздника, но нельзя, но хочется… Раньше я таких Гамлетов не видела: живой, из живой плоти человек, которому все хочется попробовать и все успеть. И тут же, сразу, обе темы Коляды, которые будут потом появляться то вместе, то врозь, а теперь вот — хочется думать — для него соединились.

Не знаю я, как писать про Коляду, он же глыба, махина, Лопе де Вега наших дней. Почему и как сам он умел при этом обходиться без пафоса? Он что, не знал, что он — Коляда? Знал, конечно. И все равно чувствовал себя равным своим зрителям: потому что родился в Пресногорьковке, потому что жил в Екатеринбурге, а не в Москве, потому что знал все проблемы, страхи, нужды, радости своих зрителей. В течение многих лет он каждый день выходил на сцену перед спектаклем — сказать зрителям нужные слова.

Коляда вспахал и засеял целое поле: драматурги, артисты, режиссеры и просто люди, прилипшие к театру. Я сама несколько счастливых лет была директором екатеринбургского Центра современной драматургии. Просто пришла к Коляде однажды и сказала: «Николай Владимирович, тут в Екатеринбурге драматургов, ваших учеников, как собак нерезаных, давайте сделаем ЦСД». И он сказал: «Давай». И мы сделали ЦСД, тот, первый, невозможный, немыслимый, со студентами, артистами и драматургами Коляды.

В последний раз я видела его на сдаче спектакля «Сарафанное радио». Поднялась в антракте к нему в кабинет. Там еще Женя был Чистяков и кто-то еще из артистов. Коляде явно было не до меня. Мне и самой нужно было бежать в свою контору. В общем, какое-то скомканное и на бегу вышло общение. Глупо. Ужасно глупо. Или по-книжному: «Как жаль».

Невозможно о прошлом. Невозможно про Коляду в прошедшем времени. Получается, что прошлое возделываешь и культивируешь, а в настоящем образуется пустота, ветер, сквозняк. Я не знаю, как уральский театр может без Коляды существовать. Может, конечно, а что ему сделается? Но — на сквозняке. На необъятных российских просторах этот сквозняк в настоящем, может, не очень ощущается, а в Екатеринбурге и на Урале у многих, вовсе не обязательно связанных с театром, людей вдруг не стало близкого человека (именно близкого, вот в чем парадокс, притом что Коляда, как мне кажется, чувствовал себя одиноким, примерно как все), который мог одним объяснить, как писать пьесы, других обругать, чтоб лучше играли, а третьим сказать: «Ничего не бойтесь».

Я очень не хочу, чтобы его жизнь превращали в житие. Коляда не всегда был справедлив, иногда людей обижал. Но не с холодным презрением небожителя. А оттого, что сам на них обижался и, обижаясь, — обижал. Обидеться, кажется мне, можно на равного. А иногда он людей пламенно защищал. И помогал. И вытаскивал. «Широк человек, слишком даже широк, я бы сузил», — это Достоевский про Коляду как будто бы написал. В Коляде столько противоречий, без которых он бы не был Колядой. Не был бы большим человеком. Еще больше. Огромным.

Николай Владимирович был одним из самых прекрасных людей, кого я знала. Это был человек, который мог тебя проклясть, а через пару минут уже быть с тобой другом и обсирать кого-то другого. Это был человек, который в любой момент по любому поводу был готов помочь. Я всегда знала: случись что реально жесткое — я могу позвонить ему. А теперь?.. Он был для меня, да и для всех нас, его учеников, папой. Он правда был папой, тут я не лукавлю ни разу. Помню, как на Коляда-plays мне попался некачественный фейерверк, он меня сильно обжег, а Николай Владимирович схватил меня за руку и потащил в театр к аптечке, а по дороге ругал меня по-отечески: «Ну ты че? Ну куда смотрела, мать? Не больно?»

Помню, как мы с ним столкнулись впервые нос к носу. Мне было 17, я жила в том же доме, где располагалась редакция журнала «Урал», где он был главным редактором, и по недоразумению письмо для него пришло на мой адрес. Я побежала летом, это было в июле, к нему в театр, в избушку. Постучалась. Лето — театр не работает. Никто не отвечает. Стучусь еще… И мне открывает заспанный Николай Коляда. Он покивал спросонья, поблагодарил и закрыл избушку на клюшку. Для меня это было погружение в сказку. Есть волшебная избушка, а в ней живет волшебник Коляда.
Я его очень сильно любила и всегда хотела быть как он. Он был ориентиром не только для меня, но для многих, кто его знал. Очень сложный человек. Но человек, который умел любить. Человек, который знал, что такое любовь. Человек, который учил нас любить. Он всегда говорил, что любовь — это поступки. Я очень люблю вас, Николай Владимирович. И буду всегда стараться распространять ту любовь, которую вы мне дали. Чтобы после меня эту любовь распространяли другие. Вы научили, что дом — это тогда, когда все живы. Все живы бывают только в театре. Не могу… Я вас очень люблю.

ВСЕЛЕННАЯ НИКОЛАЯ КОЛЯДЫ

Есть на земле писатели, которые должны жить вечно, даже если это противоречит медицине и здравому смыслу. Потому что они, как Солнце, греют не одну только Землю, но будто бы отапливают собой весь гулкий и холодный космос. Писатели-великаны, писатели-дома, писатели-острова — последние Гулливеры ХХ века, как в 2000-м году сказал герой пьесы Михаила Угарова «Смерть Ильи Ильича» Обломов: «тотусы».

Как, вы говорите, она называется? Эта болезнь? Totus? Заморочили вы меня своей латынью… Непонятно мне. Что есть Totus?

Слишком цельные, чтобы жить в мире половинок.

Пока они с нами, можно оставаться детьми, ошибаться, не успевать, перекладывать с больной головы на здоровую, спорить и не соглашаться, будучи уверенным в том, что в Екатеринбурге растит, как в теплице, хороших людей драматург/педагог/режиссер Николай Владимирович Коляда. Хотелось бы сказать в рифму: так было, так есть и так будет всегда… Хотелось бы, но время вносит свои коррективы.

Николай Владимирович — человек-эпоха, человек-вселенная. Ну а как иначе? Рожденный в конце 50-х, выросший как артист в Свердловске в 70-е и пропустивший через себя как драматург и режиссер волны 80-х, 90-х, 2000-х… С ним рос и ширился новый театр, новая драматургия, ставшая отражением быстро меняющегося времени. Нового, но прошитого прежними ритмами и рифмами рубежа эпох. Как часто говорил в интервью Николай Коляда, интонациями А. П. Чехова и ремарками Теннесси Уильямса — его учителей и незримых наставников. Из мира Чехова Николай Коляда заимствует устойчивые матрицы базовых драматургических ситуаций. Например, героиня «Полонеза Огинского» (1994) Татьяна, подобно Раневской, возвращается из эмиграции домой, в опустевшую после смерти родителей квартиру, где теперь живут чужие люди, — для того, чтобы повернуть время вспять? Попытаться еще раз найти себя? Остаться?

А у американского классика Николай Коляда берет живую ремарку, отдельным субъектом речи присутствующую в тексте и напитывающую любую драматургическую миниатюру «сверхсмыслом», над-временем, выходящим далеко за границы выбранной истории. И здесь речь даже не про то, что Петер Сонди называл, применительно к текстам Генриха Ибсена, «тенью прошлого, которая падает на настоящее». Про другое. Скорее, переводя на язык драмы и действия, уместно говорить о герое, то ли авторе, то ли рассказчике, то ли, как писал в одноименной статье Натан Давидович Тамарченко, «гротескном субъекте», в устах которого рождается больше, чем атмосфера истории, возникает тема, главное обстоятельство пьесы без морально-нравственного итога, но с объемной оптикой. И это было открытием. Это и было важным навыком, которому Николай Коляда не учил своих студентов, но который воздушно-капельным путем передавался наравне с умением слушать и слышать, а самое главное — видеть людей. Герои пьес Николая Коляды далеко не сахарные человечки. Говоря словами другого хрестоматийного персонажа ХХ века, «…все — черненькие, все — прыгают». Но и их нужно любить. А как иначе? Ведь без любви и милосердия к миру, человеку, всему живому от кошки до мышки просто невозможно написать сто двадцать пьес и инсценировок, воспитать поколения драматургов, поставить спектакли, создать фестиваль и конкурс пьес, открыть и поддерживать собственный театр. На все это нужны силы и воля жить. А ее у Николая Владимировича хватало.

Не хочется заканчивать этот текст прошедшим временем. Ведь если художник живет в цитате, не значит ли это, что Николай Коляда будет жить вечно? Вечно — пока мы читаем его тексты, смотрим его спектакли, сравниваем его-классика с плеядой русских и зарубежных драматургов ХХ века и с его замечательными учениками, которых невозможно уместить на одной сцене и на одном листе бумаги в веке ХХI. В этом, наверное, и состоит в широком смысле роль учителей: быть с нами даже тогда, когда кажется, что Солнце остыло. Не терять веру и помогать молодым, еще не оперившимся, становиться фундаментом для их учеников. Создавать свой большой круг жизни, строить собственные вселенные. А как иначе?