«Голубчик». По роману Э. Ажара.
Театр «Старый дом» (Новосибирск).
Режиссер Саша Золотовицкий, художник Натали-Кейт Пангилинан.

Это эпиграф к роману Эмиля Ажара «Вся жизнь впереди». Фраза очень важна. Он получил за эту вторую свою книгу Гонкуровскую премию. Но уже первое его произведение — «Голубчик» — вызвало волну ожидания у читающей французской публики. И этот эпиграф прекрасно подошел бы и к «Голубчику».

Сцена из спектакля.
Фото — Катерина Шрамко.

На всякий случай, нужно хотя бы коротко объяснить, что под именем Эмиля Ажара писал прекраснейший писатель Ромен Гари, лауреат Гонкуровской премии, которого французская литературная критика объявила к тому времени окончательно «исписавшимся». И ему захотелось подразнить публику и критику и снова «пережить начало» творчества под именем никому не известного Ажара. Новые сочинения Эмиля Ажара вызывали восторг, новые произведения Гари воспринимались прохладно. Блестящая литературная мистификация закончилась трагически: в 1980 году Ромен Гари выстрелом в горло убил сразу двух прекрасных писателей — себя и своего придуманного двойника, как будто не выдержав соперничества с самим собой. Конечно, можно называть это раздвоением личности, но все гораздо сложнее. Это прежде всего трагедия художника, оказавшегося перед жестоким выбором своего пути и своего метода.

«Голубчик» не очень-то известен широкому российскому читателю. Читать его тяжело, хотя получаешь филологическое удовольствие, связанное с тайной мистификации, со сравнением стилей писателя и его двойника, а точнее — его второго «я». И в самом романе эта тема странным образом возникает в фигуре главного героя, скромного жителя большого Парижа по фамилии Кузен. То, что этот очень странный текст предложил театру «Старый дом» молодой режиссер Саша Золотовицкий, а руководство согласилось (хотя на позапрошлогодней лаборатории Золотовицкий отлично придумал эскиз по пьесе «Немой официант» Пинтера), говорит о многом. Прежде всего о том, что в формировании репертуара театр не ищет легких путей. Да, Пинтер был уже практически освоен, а попробовать поставить Ажара, видимо, очень хотелось режиссеру. Надо сказать, что «Старый дом» последовательно и дерзко идет на эксперименты. И становится интеллектуальным театром, не для самого широкого зрителя (да и количество мест в зале этому не способствует), но для публики умной, интеллигентной, театральной в самом высоком смысле этого слова.

А. Чудецкий (господин Паризи), Т. Мамлин (Кузен).
Фото — Катерина Шрамко.

Драматург Лиза Булаева постаралась превратить почти монологический текст Ажара в пьесу. Конечно, в романе встречаются диалоги, когда герой иногда сталкивается с внешним миром, но они все равно переданы как бы от его лица. В инсценировке же месье Кузен существует, с одной стороны, в постоянном монологе с миром, то есть с нами, со зрителями. И в коротких диалогах с теми представителями общества, которые оказались в его пространстве. Тут надо пояснить, что обычный служащий-статистик месье Кузен купил себе в Африке удава, полюбил его и живет с ним вдвоем в парижской «двушке». Это изначальное событие и в романе, и в пьесе. И с этим надо что-то делать. По крайней мере, определиться: как ты относишься к этому герою? Тем более, что этот месье Кузен будет общаться с тобой два часа сорок минут, ни разу не уйдя со сцены. И все это время он будет держать тебя «на коротком поводке» и говорить, говорить, говорить… Обо всем на свете: об участниках Сопротивления Жане Мулене и Пьере Броссолете (а они будут улыбаться и подмигивать с двух экранов, оживленные ИИ), о положении негритянок в Париже, о трудной жизни удавов в большом городе, о больших и малых числах, о недоосуществленности, о том, как трудно решить вопрос кормления удава живыми мышами, о роли проституток и о своем уважительном отношении к этой профессии, о… Стоп! Словом, одинокий человек выговаривает свое одиночество, пытаясь быть понятым хоть кем-то.

Начав читать роман, сначала тихо ненавидишь героя, потому что почти у каждого в жизни был свой прилипчивый и надоедливый месье Кузен, но к финалу смиряешься и на собственном примере понимаешь, что такое толерантность, которая сейчас, конечно, не в ходу, но раньше, в другие времена… И все-таки странно: почему удав? Этот вопрос мучает тебя так же, как и других героев книги. То есть уже спектакля. Ну пусть бы кошка, собака (хотя это так же банально, как Девятая симфония Бетховена. Кузен вот всю дорогу настаивает на симфонии Брамса), ну птица какая-то, ну рыбки, в конце концов… Но эти подробности про нежность объятий удава, про то, как ночью он обвивал героя кольцами… все эти неприятные детали… Но постепенно ты начинаешь понимать, сочувствовать Кузену по прозвищу Голубчик. Так называли его во всем квартале, хотя вообще-то это имя его удава.

В. Саянок (Профессор Цурес), Т. Мамлин (Кузен).
Фото — Катерина Шрамко.

Играет эту роль Тимофей Мамлин. И это объясняет почти все. Мамлин умеет так доверительно общаться с теми, кто в зале, что в какой-то момент кажется, что говорит он только с тобой, и ты начинаешь кивать ему. Ему? Или месье Кузену? В какой-то момент вообще кажется, что ты сидишь на хорошем фильме. Пола Андерсона, например. Потому что дух театральности у Андерсона силен как ни у кого. И здесь все герои существуют, как в хорошо выстроенных кинокадрах. Но несмотря на то, что это не широкоформатный фильм (сцена «Старого дома» невелика), тебе кажется, что актер все время работает крупным планом. Конечно, во многом это достигается работой художника по свету Нарека Туманяна, но дело не только в свете. А просто мы настраиваем свой внутренний объектив (трансфокатор) на актера, потому что он играет больше сорока страниц текста очень подробно, он реагирует буквально на каждую реплику, каждое действие партнера: мелким жестом, гримасой, поворотом головы, изменением интонации. И мы таким образом психологически приближаемся к нему. Мы сами «укрупняем» свой взгляд. И движение времени замедляется, поскольку в единицу времени мы видим много-много всего. Не знаю, сознательно ли режиссер так выстраивал действие, а может быть, он, как и современный зритель, воспитан прежде всего кино, и это произошло интуитивно. Но эффект получился поразительным.

С одной стороны, это почти монологичный спектакль. То есть, он вполне бы мог быть моноспектаклем. Тем более, что он буквально «под лупой» исследует тотальное одиночество человека. С другой стороны, Кузена-Голубчика окружает огромное количество людей, а также одно пресмыкающееся. Двадцать восемь героев (вместе с удавом) все время толпятся вокруг него. Он живет в неуютном, но не замкнутом пространстве с облупленными стенами, одиноким шкафом с книжками и коробкой, в которую он поместил спасенную от удава мышь, с крошечным столиком и креслом, которое почти все время занимает развалившийся в нем удав. Есть двери, за которыми скрывается лифт, а иногда они напоминают портал в другой, воображаемый мир, и есть еще один вход, можно сказать, из-за кулис, откуда врываются разные, в основном неприятные герои. Художник спектакля Натали-Кейт Пангилинан создала пространство, в котором вообще-то хочется поискать крюк для веревки, и если бы не притулившийся к стене хилый цветок, да не кресло с удавом… здесь было бы совсем уж неприкаянно.

Сцена из спектакля.
Фото — Катерина Шрамко.

Удава по имени Голубчик прекрасно играет Лилия Мусина. Собственно, от удава у нее только кожаный костюм. Никакой змеей она по сцене не ползает. Но хореограф Александра Колосовская предложила ей такой пластический рисунок, который создает не образ змея (нет-нет, Кузену не нравилось, когда его Голубчика называли змеей), а скорее метафору этого образа. Медленные, плавные, словно ленивые движения; иногда вдруг гибкие руки обхватывают, обнимают Кузена, иногда ноги заплетаются вокруг его ног. Вот и все. Когда уборщики или сослуживцы разглядывают его, он как-то ловко располагается между их метлами или палками, ну точно, питон. Или удав, как кому нравится. Кстати, его рост — два метра двадцать сантиметров — это так себе размерчик. Приличные африканские питоны, они же удавы — от пяти до шести метров. Но зато малогабаритный Голубчик прекрасно подходит для скромной «двушки» в большом Париже.

Лилия Мусина играет и мадемуазель Дрейфус — сослуживицу Кузена, которую он считает женщиной своей мечты и практически своей невестой, поскольку они каждый день ездят в одном лифте, и он в это время думает о ней. А один раз она даже сказала, что видела его на Елисейских Полях. Ее повадки так же ленивы и плавны. И их родство превращает их почти в одно и то же существо. Особенно, когда Кузен-Голубчик узнает, что его воображаемая невеста окончательно сделала свой профессиональный выбор и ушла в проститутки, бросив надоевшую службу в их кампании. Их любовная сцена чем-то похожа на объятия удава-Голубчика. Плавными, медленными объятиями, тихим голосом, который очень подошел бы удаву, если б тот заговорил, о чем так мечтал месье Кузен.

С. Маштаков (Полицейский), В. Саянок (Шанжуа дю Жестар).
Фото — Катерина Шрамко.

Все остальные персонажи появляются в жизни героя либо в связи с растущим интересом общества к его питомцу, либо потому, что Кузен и сам пытается как-то приобщить людей к своему Голубчику, по крайней мере объяснить его поведение в некоторых неловких случаях, например, когда удав, высунувшись из унитаза, оскорбил целомудрие сидящей на нем мадам Шанжуа дю Жестар (Анастасия Белинская) и ее супруга (Виталий Саянок). Человеку же всегда хочется рассказать кому-то об объекте своей любви, посоветоваться, в конце концов. Беседы с кюре (отец Жозеф — Виталий Саянок) приводят чувствительного героя к приступам дурноты, поскольку, со вкусом поедая живых устриц, отец Жозеф не может понять, почему Кузен не готов скормить живую мышь своему питомцу. Беседа заходит в тупик, поскольку Кузен уходит в экзистенциальные дебри, куда кюре точно не добраться. Глубоко симпатичному Полицейскому (Сергей Маштаков) Кузен, запутав его размышлениями о природе власти, о правах удавов, о законности уличных митингов, предлагает в результате совместный поход в Лувр. И пугает Полицейского до оторопи, что можно понять. Учитель чревовещания господин Паризи (Арсений Чудецкий) пугает уже самого героя, да и зрителя тоже, своим монструозным обликом персонажа из хоррора. Женщина с попугаем на плече (Анастасия Белинская), такая же одинокая, как и Кузен, раздражает его своим нелепым обликом и своим проявленным одиночеством — нет, он не хочет быть таким, как она. Коллеги по службе (Белинская, Саянок, Маштаков, Чудецкий), пришедшие взглянуть на удава, оскорбляют его, нарушив границы его личного пространства и насмеявшись над его чайным сервизом на две персоны и салфетками в виде сердечек.

Все эти сцены смешны, разнообразно сыграны, двадцать шесть причудливых театральных масок толпятся вокруг героя. Все они увидены его глазами. А это глаза человека, глубоко страдающего от непонимания, от нелюбви, от одиночества. Поэтому все они как будто деформированы, уродливо искривлены, избыточны. В его общении с людьми очень много смешного. Но это какой-то неловкий смех. Смешно, но смеяться как будто бы стыдно.

Сцена из спектакля.
Фото — Катерина Шрамко.

В какой-то момент (кажется, это начинает происходить после посещения коллег) внутри него начинается не сразу заметное превращение. От коллег он не уходит, а отползает, свернувшись клубком в углу. После любовного свидания с мадемуазель Дрейфус, оказавшегося таким простым, ведь она уже не его воображаемая невеста, а проститутка, в нем происходит перелом. Он легко предлагает ей переехать к нему. Даже представить невозможно, что он смог бы предложить ей это, когда ждал ее у лифта с букетиком фиалок, или когда пытался открыть незапертую дверь, или когда вдруг закричал на Директора (Сергей Маштаков). Но она отказалась, потому что свобода ей дороже. Но и он вдруг освободился от любви к ней. И от любви к Голубчику. И легко сдал его в зоопарк. Потому что он больше ему не нужен. Почему же закончилась большая любовь Кузена к Дрейфус-Голубчику?

Последние сцены спектакля переводят действие в трагический регистр. Месье Кузен находит, наконец, тот мир, в котором он хотел бы жить. Он уже увидел его однажды в своем портале. Там струится нежный свет, «там тихо летают над нами добрейшие птицы, как мертвые мягкие руки, нам машут они…». Вот к этим неярким огням и уходит в финале месье Голубчик, обманувший своих преследователей-врачей, притворившись месье Кузеном. Актерское превращение в последней сцене пугающе тихое, жуткое по правде существования. Голубчик скинул надоевшую ему человечью кожу — удавы же линяют. Он уходит в свою новую жизнь, чистый, обнаженный, свободный. И не знает, что Охотник уже призывает его специальным манком, издающим тихий шепот удава. И страдающий от одиночества Голубчик снова приползет на этот звук любви. Значит, свобода и в джунглях недостижима.

Т. Мамлин (Кузен), Л. Мусина (Мадемуазель Дрейфус).
Фото — Катерина Шрамко.