«Белые ночи». По мотивам произведений Ф. М. Достоевского.
Театр им. В. Ф. Комиссаржевской.
Режиссер и художник-постановщик Иван Шалаев.

Ведь сентименталистский рай непременно так и выглядит: два маленьких сердца, два крохотных ангельчика, Мечтатель и Настенька — на коленочках, друг к дружке прижавшись… Розовый шарик, тоскливая скрипочка, нежный букетик сирени… Невыплаканная, но наверняка самая чистая, самая кристальная слеза в кристально голубых Настенькиных глазах…

В. Гетманов (Мечтатель).
Фото — архив театра.

Эти глаза широко-широко распахнутся — поглядят на зрителя в наивном изумлении. Смотрите же, как высóко небо! Но вдруг потухнут: шарик выскочит из рук — улетит к колосникам. Ожидание: ответного зрительского изумления. Иначе никак не присвоить букет сирени и букет сантиментов.

Этот сентименталистский рай — спектакль «Белые ночи» на Малой сцене Театра им. В. Ф. Комиссаржевской. Дипломная работа режиссера Ивана Шалаева. Только-только выпускник ГИТИСа. Впервые на госсцене! Совсем молодой, как и его герои. И также мечтающий, как и его Мечтатель.

Обязательная и отдельная строка, которая вне всего: Шалаев — ученик Юрия Бутусова.

От учителя — ученику: начало спектакля? Какое-то бутусовское эхо, мерцание, припоминание? Оркестровка — ветер, крик чаек, шум прибоя — из «Города. Женитьбы. Гоголя.»? Рассеянные тени — угадываются-кажутся атланты, ограды, памятники — бутусовский романтический Петербург? Из ниоткуда — Черт? Рок? Некто в черном? — угрюмая старость с клюкой: Старик идет по пятам за Мечтателем. Взмах клюки: замирает мир, и замирает Мечтатель, готовый сбежать от блаженного страху в самую первую минуту спектакля. Озарение, откровение: из золотого света — ангельская Настенька.

Ветер стихнет. Некто в черном исчезнет. Разочаруется? Настенька и Мечтатель останутся наедине друг с дружкой. Широко распахнутся их глаза — милое диво. Заиграет нежная трель во второй октаве.

А. Столярова (Настенька).
Фото — архив театра.

Начнется совершенно иной сюжет. Трогательный, душевный. Сюжет буквально Достоевского — этого раннего, юного, наивного и очень перепуганного гоголевской энтропией Достоевского «Белых ночей». Точь-в-точь: про «маленького человека» и его частное, то есть маленькое чувствование.

На авансцене неловко примостилась фигурка чижика — это и есть наши птенчики, Мечтатель и Настенька, которые чувствуют и никак не могут вспорхнуть. Они полюбили, в любовных устремлениях не вполне совпали, но дело даже не в этом непопадании: просто любовь для крох — слишком много и даже грандиозно. Сказать и высказать — где маленьким взять такие большие слова? Маленькая любовная неизъяснимость.

Он, Мечтатель Василия Гетманова — черное пальтишко, черный зонтик-тросточка и намеком подведенные черным глаза. Иногда мечтаются мальчишеские идеалы: немножко Ален Делон или — котелок на голове — немножко Вертинский? А желтый клоунский пиджак в одной из сцен — бутусовский Арлекин? Она, Настенька Ангелины Столяровой — белый кринолин, блондинка из блондинок, куколка из куколок. В середине спектакля помечтает — примерит черную шляпу с траурными перьями: немножко Прекрасная Дама? Но шляпа к нежному румянцу отчего-то не идет — уместно разве что перышко. Кринолин — не кринолин, а «маленький» — всего-то потрепанная занавеска. И пиджак, Мечтателю и так не по размеру, прямо титанический груз на тельце, которое тоже именно что «маленькое» — зациклено в одном маленьком жесте: актер непрерывно трясет кистями рук, пытаясь донести до партнерши душевную неизъяснимость.

А. Журавин (Старик), В. Гетманов (Мечтатель).
Фото — архив театра.

Пытается донести и цитирует три слова из Пушкина — немножко Онегин? Или пара нот — из Генделя. Но в этом скромном минимуме гуманитарного образования, как и в пиджаке с чужого плеча, крохе очень скоро оказывается неловко. Неуверенным мечтателевским тенорком: «Lascia ch’io pianga», — обрывается. «Я к вам пишу», — запинается. Непонимание: а как очутилось в устах Мечтателя? И от смущения быстро исправляется на «я пишу к вам». Он — не Онегин, она — не Татьяна. Чувствует и со-чувствует режиссер: Мечтатель и Настенька.

Взяты чьи-то «приметы», чьи-то цитаты, произвольно выхвачены пиджаки, перья и разбросаны — в непомерном опрощении. Не Арлекин, не anima allegra: пиджак и все остальное как нежное режиссерское со-чувствие своим маленьким, нелепице-Мечтателю и ангельчику-Настеньке.

Маленькие герои, и мир их — гнездышко: маленькими шажками Настенька и Мечтатель меряют Малую сцену. Но, мечтателевски мечтая, Шалаев замахнулся — немножко геометрия Лобачевского? — придумал две небольшие треугольные призмы, которые каждые 20 минут сценического действия ангельчики собственноручно перемещают и ставят на разные грани. То, поставленные острыми углами друг к другу, призмы напоминают разведенные мосты — набережная; то, если четырехугольная грань призмы открывается, — чердачная каморка, домики. Фигура один, два, три… Призмы беспрестанно что-то изображают, но от перемещения, по сути, драматически ничего не меняется. Только маленькие силы у ангельчиков исчерпываются.

А. Столярова (Настенька), В. Гетманов (Мечтатель).
Фото — архив театра.

А когда исчерпываются перемещения и переодевания — остается главное и самоцельное. Сколько хватает сил — раскраска чувственности, в первую очередь, конечно, актерская — геометрией-то не очень получится. Но эти эмоции — в одной тональности и без смены тесситуры. И бесконечное — бесконечно ритмически утомляющее — монотонное наслоение. «Цвет» вторит себе подобному. Если слова страдания — продублируют поникшими глазами, а их — заунывным ветром; если слова радости — три улыбки подряд, к ним — розовый шарик, а после и на всякий случай еще пара улыбок. Впрочем, краски вполне пригодные для сантиментов. И — не подумайте! — без всякой иронии, которая, конечно, как бутусовский ветер, в считанные секунды бы снесла птенчиков и их призму-гнездышко с просторов их маленькой геометрической вселенной.

Эпизод один, два, три… Эпизод четыре: новое движение призмы, но от перемены места сантиментальная сумма не меняется. Эпизод пять: на сцене появилась бабушка Настеньки — Ольга Белявская. Но новое слагаемое — только для разнообразия лиц: бабушка тоже трогательно и наивно чувствует.

Трогательность и чувственность тогда растворяется — как сахар — в паузах между движениями призм и в бесконечно длинных для такого содержания эпизодах.

И чувствуют, чувствуют, чувствуют — как есть, по сюжету повести, и никогда не догадаются, что за пределами гнездышка — как и за пределами сцены — бытуют какие-то иные времена, пространства, сюжеты, содержания, мироощущения. Другие пиджаки. Другой ветер. Хотя бы — что есть зрители.

А. Столярова (Настенька), О. Белявская (Бабушка).
Фото — архив театра.

Что есть что-то кроме «моего» — «моего» вижу, «моего» слышу, «моего» чувствую. «Моего» Достоевского. И вот это уже принципиально про Шалаева — его молодой режиссерский взгляд. Молодой Шалаев открыл для себя молодого Достоевского: смотрите (sic!) «мое» чувствие. «Я» зацикливает себя. Тотальная самоцель.

К сюжету «моего Достоевского» — добавка один, два, три, но количественные перемены драматическое качество не обеспечивают. По совокупности: драматического действия нет как нет.

О нем все-таки припомнят ближе к концу, дадут театр — также маленько. Некто в черном, Старик Анатолия Журавина, драматически-бесцельно вспыхивающий каждые полчаса, встретится на авансцене с Бабушкой. Их реплики на эхо — чужие: реплики Настеньки и Мечтателя. Может, это и есть Мечтатель и Настенька много-много лет спустя?.. И эти старые, оба слепые, но по-прежнему мечтающие, не смогут высказать душевное и договориться — как когда-то не смогли высказаться и договориться молодые. Впрочем, и тут драматическое крайне сомнительно: повтор, движение по кругу, движение в замкнутом геометрическом пространстве — не-движение.

Старики не договорятся, но договорить захочется режиссеру — как окажется, еще на полчаса сценического действия. Вот как раз тут и будут — и розовый шарик с сиренью, и скрипочка, и коленочки, и невыплаканные слезы… И даже танец. Весь чувственный букет; и так же, видимо, Шалаевым понималась кульминация — букет эмоционального напряжения. А договориться опять не получится.

А. Столярова (Настенька), В. Гетманов (Мечтатель).
Фото — архив театра.

Но Шалаев все-таки договорит. Все-таки выскажется. Крупно. Масштабно. Глобально. Гигантскими буквами на заднике, и каждое слово (из Достоевского…) — для внушительности и значимости — отдельно: «Простите же, помните и любите вашу Настеньку».

Но если уж мечтать… А вдруг чижик, иллюстративно примостившийся на авансцене, — вдруг он все-таки вспорхнет бутусовской чайкой?