«Ваша жестянка сломалась». А. Горбунова.
Никитинский театр (Воронеж).
Режиссер Борис Павлович, художник Ольга Павлович.

В премьерном спектакле Никитинского театра Борис Павлович продолжает диалог с самыми непростыми современными текстами. В этот раз режиссер берет книгу писательницы и поэта Аллы Горбуновой «Ваша жестянка сломалась». С ее текстом Павлович уже работал — в Театре Ненормативной Пластики выпустил знаковый спектакль «Конец света, моя любовь». Для Аллы Горбуновой это первая постановка «Жестянки» в театре, для Павловича — первый спектакль в Воронеже.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

В комнату входит уставшая женщина с набитыми сумками — это Алина (Марина Демьяненко). Бывший однокурсник пригласил ее протестировать экспериментальную разработку — нейросеть под названием «Елена», искусственный сверхинтеллект, обладающий абсолютным знанием. По ходу действия мы поймем, что Елена способна сделать людей счастливыми, помочь каждому осознать самого себя, купировать боль, остановить войны и даже смерть. Такова легенда.

Сумрачная эта комната — будто подпольное помещение с низкими потолками, по стенам пучками ниток свисают провода. Взгляд натыкается на узнаваемые предметы, всплывающие скорее на уровне постпамяти и культурного кода, нежели виденные когда-либо вживую: на дерматиновой кушетке розоватая клеенка, по полу стелется казенная бежево-бордовая плитка, на покрытых лаком столах отмеряют неизвестное причудливые аппараты.

Художник Ольга Павлович создала то ли НИИ из советских фильмов, то ли секретную лабораторию из «Очень странных дел». Только обитают здесь люди из якобы нашего времени — мужчины в толстых свитерах под белыми халатами уверенно толкуют про искусственный интеллект (Александр Габура, Андрей Клочков, Кирилл Пчелинцев). Наверняка, в одной из альтернативных вселенных есть точь-в-точь такая комната.

Как и в «Конце света», одна героиня воплощается здесь в нескольких актрисах — триединство Елены создают Анна Силина, Мария Соловей и Татьяна Солошенко. Она находится в особом положении — одновременно никогда не существовала и была всегда. Как и в театре: на сцене все — Елена и одновременно никто. Очень быстро грань между Алиной и Еленой стирается, одна перетекает в другую, рождая коллективный образ женщины с общей на всех памятью.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Женщина здесь — не только созидание и развитие, но и носительница узнаваемых единых травм. Бабушка в огороде, куличики в песочнице, муж, изнасиловавший еще до свадьбы, — это было с тобой на самом деле или чужое воспоминание стало твоим? Все мерцает, узор, рисуемый режиссером, сюрреалистичен, но строен.

Прозаическая повесть Горбуновой поэтична, да и все ее книги — словно единый разомкнутый стих. Она не дает подсказок по приемам и решениям, их надо создать самим. Сложный многоуровневый текст автора, где все рассказчики ненадежные и надежные одновременно, только запутывает читателя и вместо отгадок все глубже уводит в темный лес расходящихся теорий.

По этим тропам следует и режиссер, не желая распутывать клубок, а наоборот, вплетая в него нити дополнительных цветов в виде стихотворений Горбуновой или воспоминаний актеров. Павлович в своих работах часто пытается нащупать, изобрести новый язык, на котором со сцены заговорили бы стихи, деревья, философы, птицы, в данном случае — нейросеть. Для каждой истории он изобретает новый язык, а не натягивает ее на личное наречие и стиль. Это всегда — плетение другого узора.

Исходной точкой спектакля стал запрос на работу, где поющая труппа могла бы показать свои умения. Так к команде постановки присоединились воронежский композитор Ярослав Борисов и ассистент Иван Сухарев, а консультантом по традиционной культуре стал Илья Шаров, руководитель фольклорного ансамбля «Комонь». Плотная музыкальная драматургия складывается в том числе из песен и напевов, собранных по деревням Воронежской области.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Мир героини, разбивающийся в разной последовательности на цифры 1 и 0, здесь то и дело распадается на музыку, сплетаемую из голосов и дыхания, авторские стихи становятся песнями, отдельные реплики сливаются в многоголосье. Фольклор — древняя нейросеть, грибница поколений, народный неинвазивный анальгетик. Песнь оплакивающая, успокаивающая, дарящая силы и надежду. Фольклорный код работает на глубинном уровне, стирая границы времени. В старинные обрядовые напевы, исполняемые актерами виртуозно, на разные лады, реальность проникает тревожной сиреной.

Фантастическое, утопичное здесь — повод, точка отсчета. История рождена банальностью повседневного зла, разбалансировкой, усталостью от будничных, уже привычных ран, регулярных глобальных катаклизмов. Узор сплетается из принуждения, боли и смерти. Это не грустно, обыденно что ли, даже смешно. Вместо слез льется вода из кружки, ее собирают шваброй — вот и полы заодно помыть. Женщина, беспрерывно испытывающая давление, буквально раздираемая на части карьерой и семьей, остается в этой схватке немой. Все ее существование — наверняка просто сбой в программе. Ведь всего этого в жизни нормальной быть не может. Но почему же оно есть?

Алыми парусами обнимают героев сшитые в единое полотно вязаные салфетки, платки и скатерти. В этой уютной утробе мы слышим, как изменилась жизнь тех, кто тоже испытал на себе Елену. Калейдоскоп неприкаянных голосов доносится из разных точек мира: нянечка из детского сада на краю земли, самка дельфина, оплакивающая убитого дельфиненка, бывший священник, изгоняющий бесов из травы и листьев. Актеры ловко переключаются между ролями, для каждого героя находя свой характер и ритм.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Мягкий окутывающий свет (художник по свету Юрий Курамшин), тени на черной стене, кружева платков, линии половиков, соединяясь, рисуют причудливый узор. Он продолжается в придуманных для финального танца-обряда нарядах и масках: будто элементы народного костюма разомкнули и пересобрали заново. В этом хтоническом хоре сходятся все звуки и голоса — пространство не вмещает объема музыки, ее густота взрывается сверхновыми внутри тебя, обнаруживая отголоски другого мотива. Елена со всей своей сверхмощью всегда была растворена в нас — готовы ли мы ее услышать?