Пресса о петербургских спектаклях
Петербургский театральный журнал

ТРИ ТРАГЕДИИ

«Жизнь за царя» (2014 год), «Слово и дело» (2016 год), «Репортаж с петлёй на шее» (2018 год) — три спектакля Театро ди Капуа, не обозначаемые авторами как трилогия, но воспринимаемые именно таким образом. Они произрастают на одной художественно-смысловой почве и пронизаны страстью, созвучной пафосу древнегреческой трагедии.

В центре древнегреческой трагедии — конфликт человека и бога, человека и Судьбы. Судьба непреодолима, неисполнение воли богов, предрекающих судьбу, чревато гибелью, но человек все-равно решается на борьбу. В противостоянии надличностным силам, часто воплощающим несправедливость, в желании не подчиняться, а изменять мироустройство, человек обретает высшее оправдание своему существованию. В спектаклях Театро ди Капуа последовательно осуществляется та же самая попытка. Разные, в подавляющем большинстве документальные, тексты, легшие в основу спектаклей — словно голоса отдельных людей, сливающиеся в один. И это голос человека, осмелившегося взглянуть в глаза «богу» российской действительности от XVII до XXI века — тоталитарной системе. Судьба человека предрешена — от спектакля к спектаклю звучит тема оплакивания. В «Жизни за царя», посвященным членам исполнительного комитета партии «Народная воля», их поминают стаканом водки с черным хлебом. В финале «Слова и дела», основанном на документах XVII века, связанных с церковным расколом, ставят свечи и «отпевают» крестьян, дьяков, служилых людей… всех тех, кто пострадал, на кого писали и говорили «слово и дело», кто сам его говорил. В «Репортаже с петлёй на шее», в центре которого — история мирной жительницы Грозного, пережившей чеченские кампании, актриса списком поминает людей всех национальностей и народностей: убитых, пострадавших от войн, геноцида, прощается с ними песней о цветах, что предназначались живым, а стали цветами погребальными… И тем не менее, человек есть, его голос различим сквозь время и пространство. Как птица феникс, с каждым новым спектаклем возрождается вызов несправедливому мироустройству. От невозможности стоять в стороне.

«Жизнь за царя», «Слово и дело», «Репортаж с петлёй на шее» — это поиск, варианты ответа на вопрос, как человек существует и выживает в тоталитарной системе. Кто-то, как персонажи «Слова и дела» пишет доносы, жалобы, прошения, уповая на власть. Кто-то, как персонажи «Жизни за царя» начинает борьбу, обреченную, но небессмысленную. А кто-то, как героиня «Репортажа с петлей на шее» пытается сохранить библиотеку, эту культурную квинтэссенцию, а сохраняет — добро и человечность.

Яркая театральность спектаклей соединяется с глубоким содержанием, тема варьируется и развивается. Финальный спектакль трилогии, «Репортаж с петлёй на шее, высвечивает и еще одну, очень важную составляющую. Все спектакли трилогии — это попытка разглядеть то надличностное, божественное, что не имеет отношения к узко понимаемым категориям «добра», «зла», но непосредственно соотносится с человеком. С каждым из нас.

Как и древнегреческая трагедия, спектакли трилогии опираются на текст и актёрское исполнение. Литературной основой служат документы эпохи (в «Репортаже с петлей на шее» звучат художественные произведения, но содержательно они выступают в роли документов времени). Расположение текстов на протяжении действия, их соотношение между собой создают драматургию каждого спектакля, которая строится не на развитии сюжета, а на развитии темы. Текстов много. Они распределены между небольшим количеством актеров. В спектаклях «Жизнь за царя» и «Слово и дело» актеры играют по несколько ролей, границы которых очевидны зрителю. Актерская игра существует в амплитуде от эксцентрики до психологического портрета, выполненного в экспрессивной манере. В «Репортаже с петлёй на шее» ролей как таковых нет; все тексты исполняет одна актриса, усиливая то гротескное, то лирическое звучание.

Спектакль «Жизнь за царя» посвящен жертвам партии «Народная воля»; в основе его лежат письма народовольцев, документы, связанные с их преследованием. В процессе спектакля они располагаются от освещающих общественные темы, к очень личным, имеющим отношение к частной жизни народовольцев. Словно настраивается фокусировка зрителя: от внешнего — политических убеждений и взглядов, которые можешь и не разделять, к внутреннему, личному, понятному и близкому каждому.

Актерски «Жизнь за царя» полностью построена на соотнесении эстрадных номеров (цыганский романс Илоны Маркаровой, мариачи Павла Михайлова, Александра Кошкидько и Игоря Устиновича, выступление Деда Мороза и Снегурочки — Александра Кошкидько и Илоны Маркаровой) и монологов, реализованных в психологической манере. «Номер» создается там, где текст связан с политическим актом. Дед Мороз и Снегурочка рассуждают про политическое убийство и изготовление взрывчатки, «цыганка» пропевает историю покушения Веры Засулич на Трепова. Когда же речь заходит о причинах поступков персонажей, о том, что их толкает на борьбу, то возникает психологический портрет. Соседство с гротескным, нарочито-театральным, усиливает драматизм звучания этих монологов. Николай Клеточников (речь на суде) в исполнении Игоря Устиновича — нравственный, думающий и чувствующий человек со своей живой болью. Софья Перовская (письмо к матери от 22 марта 1881 года) в исполнении Илоны Маркаровой — сильная и верная себе до конца, трогательная в любви и тревоге за мать девушка.

В финале «Жизни за царя» звучит монолог, исполненный Илоной Маркаровой — последнее слово на суде Веры Фигнер, подводящее итог существования партии «Народная воля». В этом монологе — боль, злость, не оправдание, не объяснение, но принятие судьбы, носителями которой выступают безмолвствующий народ, общество, бесстрастный исторический процесс. Подготовленный всем ходом спектакля, он звучит особенно сильно, слова словно материализуются — ведь и сегодня, по сути, «темная реакция», и сегодня народ безмолвствует, а общество молчит.

Жанр спектакля «Слово и дело» обозначен, как «драматическая оратория для шести голосов и баяна», и спектакль соответствует форме крупного музыкального произведения для хора. Как в древнегреческом театре хор представлял собой совокупный «глас народа», так и в «Слове и деле» актеры, воплощающие более двух десятков текстов доносов, челобитных, прошений, представляют собой коллективный портрет жителей Руси всех времен. Во всем — масштаб и размах. Авторство текстов охватывает чуть ли не все общественные страты: от людей совсем неизвестных, без лица и имени (крестьяне, торговые люди, новгородские люди) до сыгравших значительную роль в истории государства (патриарх Никон, протопоп Аввакум). Документы: от частных, порой очень наивных просьб и прошений, до имеющих государственное значение, связанных с церковным расколом и последовавшими репрессиями. Исполнение: от частушки до церковного пения. Тексты и их исполнение сопоставляются друг с другом: они то перетекают один в другой, словно партии, разложенные по голосам, то звучат на контрасте. Роли решаются через найденную психологическую черту, жест; часто присутствует ирония, отстраненный взгляд на персонажа. Например, доносчица в исполнении Илоны Макаровой — это женщина без лица (ее лицо буквально закрыто черным платком), с дрожащим тоненьким голоском и дрожащей же рукой. Все в ней такое слабосильное, жалкое и подленькое, как и ее просьба к государю Алексею Михайловичу — разрешить доносить на ересь не открыто, а тайно. Напрашивающийся в доносчики дьяк в исполнении Александра Кошкидько — очевидно пьющий, абсолютно уверенный в своей правоте и даже симпатичный в своем незамысловатом лицемерии, вор и преступник. Если читать его речь всерьез, то становится страшно: человек пишет «покаяние», в котором на самом деле оправдывает свои преступления (хищения из казны, убийство жены), доносит и просит сделать его доносчиком «официальным» — включить в приказ тайных дел. Исполнение этой челобитной перпендикулярно содержанию — это один из самых смешных «номеров» спектакля. И здесь видим то же, что и в «Жизни за царя» — прием совмещения страшного текста с нарочито-игровым исполнением. В этом — дистанция, увеличивающая напряжение текста и верность театральной природе, требующей динамики действия, захвата зрительского внимания. Весь спектакль сквозь эксцентричную игру, гротеск, комическое, неумолимо проступают слова доносов — вечной трагедии человечества.

В финале персонажи обращаются к богу на православный манер — через образ отпевания. Актеры разъединяют конструкцию, которая служила им помостом на протяжении действия, расставляют ее части, крупные закрытые деревянные ящики-параллелепипеды, вдоль переднего края игровой площадки. Потом, со свечами в руках, идут вдоль образовавшегося ряда, останавливаясь у каждого, произнося списком имена тех, чьи доносы, челобитные, просьбы, письма, звучали в спектакле — так священники читают Псалтырь над гробами. В это время, у задника, Илона Маркарова, словно плачея, исполняет песнь, слов которой не разобрать, а только захватывает тебя поток монотонного речитатива и вокализируемых, раскачиваемых «о». Здесь речь идет уже не о жертвах, связанных с деятельностью конкретной политической партии, как было в «Жизни за царя», но о жертвах исторического процесса, политического строя России. Так спектакль выводит тему на новый виток — виток обобщения и большего художественного охвата.

«Репортаж с петлей на шее» сыгран в другом регистре, чем предыдущие. В нем тоже используется большое количество текстов, но исполняются они одной актрисой и выстраиваются иным образом. Если относительно предыдущих спектаклей можно говорить о «горизонтальном» построении: это документы, письма, обращения, авторство которых вполне конкретно, то в «Репортаже…» тексты выстраиваются по вертикали: от документальной истории жительницы Грозного Раисы Мастаевой, пережившей чеченскую кампанию, до отрывков текстов, утрачивающих в спектакле связь с авторством: о разрушениях войны, о геноциде, о сущности добра и зла, до поэзии

Сама история Раисы Мастаевой глубока и трагична. Это история человека мужественного и думающего, не боящегося войны, понесшего потери, но сохранившего в себе человечность, доброту и свет. За всю жизнь она собрала огромную библиотеку в 15 тысяч томов, ради нее осталась в Грозном, провела долгие месяцы войны в подвале дома вместе с полусотней соседей, наблюдая за разрушениями, смертями, подвергаясь риску быть убитой и вернулась домой в тот момент, когда военные ее библиотеку выносили. Можно было взять только эту историю и спектакль получился бы. Но авторам нужно было другое.

История мирной жительницы Грозного здесь — это то, что нужно постоянно держать в поле зрения, но ею взгляд не ограничивается. Это точка, не позволяющая нашему взгляду расфокусироваться, потеряться в огромной и страшной действительности. Крупный кадр, выхваченный из непрерывного потока общего. Все остальные тексты уходят корнями в историю героини и прорастают из нее, словно из зерна — дерево. На стыке текстов происходит смещение и масштабное расширение смысла. Вот актриса от лица героини рассказывает о том, что «…военные ушли. Только мусор от них остался» и следом— отрывок из брошюры «Треблинский ад»: «…вещи лезут из лопнувшей земли, из незаживающих ран ее. Вот они полуистлевшие сорочки убитых, брюки, туфли, позеленевшие портсигары, колесики ручных часов, перочинные ножики, бритвенные кисти, подсвечники, детские туфельки с красными помпонами, полотенца с украинской вышивкой, кружевное белье, ножницы, наперстки, корсеты, бандажи…». Все эти обломки человеческих жизней, теперь уже никому не принадлежащие и утратившие свой смысл вещи — это ведь тоже «мусор», оставшийся после военных, но какой страшный «мусор»…

Слова Раисы Мастаевой словно поверяются общечеловеческим опытом войны. Повествование спектакля все время словно пульсирует и меняет амплитуду движения: то сосредотачиваясь на частной истории человека, то разрастаясь до истории человечества; то апеллируя к житейскому, бытовому, то — к духовному, поэтическому; то конкретизируя место и время, то намеренно порывая все связи, отправляясь вглубь истории и культурного опыта.

Отрывки из документов, выбранные Илоной Маркаровой для спектакля, образны и по-своему поэтичны. По своему звучанию они не спорят со вплетенными в ткань спектакля текстами художественными. И даже зачитываемые на протяжении всего действия списки (типов оружия и оборонных сооружений, блюд кухонь мира, киностудий и, прежде всего, народностей и национальностей) воспринимаются не как каталожное перечисление, но как увлекающая вереница слов в стихотворении, повторяющийся нескончаемый мотив в песне.

Когда Илона Маркарова читает отрывки из документов и художественных текстов, она словно и не играет, а проговаривает общечеловеческую глубинную боль. Когда она произносит монологи от лица Раисы Мастаевой, ее исполнение более психологично, театрально (центральная сцена — беседа с майором Валерой, выполнена в гротескной манере). Во время действия из зала в определенные моменты раздается одинокий, не подхватываемый зрителями смех — смеется присутствующий на спектакле режиссер. Этот смех перпендикулярен серьезности и поэтичности произносимых текстов, он заземляет, возвращает внимание зрителей к театральной природе спектакля и к собственному положению. Так делаются видимыми границы — от настоящего, текущего, осязаемого момента до общечеловеческих вопросов о добре и зле, о том, что делает нас людьми. Это тоже — амплитуда движения спектакля.

Если «Жизнь за царя» и «Слово и дело» обращались к конкретному историческому моменту и трагедия человека разворачивалась в его контексте, то «Репортаж с петлей на шее» не привязывается к таковому. Здесь история отдельного ли человека, безымянных ли жертв войн и геноцида, понимается как мета-история, как путь человечества; отсюда и обобщенность образов, поэтичность текстов. «Репортаж с петлей на шее» — это хор голосов, слитый в монолог, который каждый зритель может соотнести с собой. Спектакль словно разворачивает зрителя к самому себе, подымая общечеловеческие вопросы.

Театро ди Капуа, через дистанцию прошлого, через отстранение, предлагает взглянуть на современность. Это — не призыв к конкретному действию, не прямая попытка что-то объяснить, изменить, но оптика, позволяющая увидеть то вечное и непреходящее, что свойственно нашей российской действительности. Засвидетельствование времени. Смелый взгляд в лицо «бога» — нашей (опять) тоталитарной системе. В этом — смелость, политичность и трагическое звучание спектаклей.

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.