Петербургский театральный журнал
16+

26 мая 2014

ПРОТИВ ОГОЛТЕЛОЙ ПРОЗЫ

«Графоман». А. Володин.
Театр им. В. Ф. Комиссаржевской.
Режиссер Александр Баргман, художник Анвар Гумаров.

Поскольку не так давно Александр Баргман в большом интервью энергично отменил театральную критику как профессию («Я не знаю, что такое „театральная критика“, я не понимаю, в чем смысл театральной критики. Каждый режиссер знает свои ошибки, недочеты, знает про свой спектакль больше, чем какая-то женщина, которая на основе твоего спектакля пишет какую-то бездарную статью, оскорбляя и тебя и артистов, чтобы получить за это деньги и пойти дальше »),  — сразу предупрежу.

Я  не женщина и, в общем, не критик (пишу чрезвычайно редко).

Пишу я не для режиссера и актеров, а для читателей и зрителей (А. Баргман, наверное, не предполагает, что театрально-критический текст расходится по разным адресам).

И, наконец, я заранее отказываюсь от скромного гонорара за то количество букв, которое собираюсь посвятить новому спектаклю Баргмана «Графоман». Правильнее вообще-то было бы промолчать, и я советовал «ПТЖ» сделать паузу в освещении творческого пути А. Баргмана, который описан в этом журнале многими достойными, от первого вступления баргмановской пятки на Александринскую сцену до последних свершений кудрявой режиссерской макушки на просторах России. Но коллеги возразили мне: спектакль и режиссер не являются для критика субъектами, они — лишь объекты для профессионального наблюдения. Ведь если собака откусит вам ухо — это не причина для личной обиды и прекращения всех зоологических наблюдений за данным видом…

Сцена из спектакля.
Фото — Э. Зинатулин.

А теперь — про нежный и человечный спектакль «Графоман».

Переключаем тумблер.

Этот спектакль не открывает нам новых театральных земель. Напротив, он дает чувство возвращения. Возвращение это не касается предпринятой режиссером стилизации под некие «формы театра 60–70-х». Как раз эти стилизаторские интермедии выглядят в «Графомане» растянутыми эстрадными (эка невидаль — изобразить томную официантку или певицу «под Пугачеву» в ресторане, а также психов-пациентов у психа-врача Витольда Викентьевича. Типа «все с ума посходивши, все с ума посходивши»). Смешно? Конечно, забавно, юмора Баргману не занимать, да и Маргарита Бычкова/Денис Пьянов — отличные характерные артисты.

Возвращение не касается и милых сердцу эстрадных напевов 70-х, и имитации капустника на работе у главного героя, инженера по технике безопасности Мокина. Оно не касается даже ностальгической грусти при виде основного элемента декорации — длинных зеленых скамеек с гнутыми спинками, которыми был уставлен Ленинград. В спектакле они — и поезд, и дом, и вообще вся жизнь, но главное — Мокин хранит под их досками (плашки воспроизведены, кстати, неточно: настоящие, прежние были не плоские, а такие полукруглые, они терли спину, как стиральная доска) вожделенные заначки — недопитые чекушки по 1 руб. 49 коп. (включая 12 коп. стоимости посуды). Без них, «маленьких», он чувствует себя зажатым и неинтересным, а в контакте с ними становится поэтом и вообще свободным человеком.

Нет, я тут о другом возвращении.

О том, что мы вообще возвращаемся к Володину — как домой, в забытую жизнь с улицами без машин, с разговорами на кухне, неопасными поисками первых пионеров по незапертым подъездам… В жизнь с дурацкими любовями, ошибками и стыдами, которых нужно ошибочно стыдиться, запивая их из чекушки на зеленой скамейке. А запив, мы начинаем видеть, как Володин, в нетрезвой женщине на соседней скамейке героиню скрытой драмы, а в другой, пьющей из горлышка молоко, — трубача…

И трубач в дальнем углу сцены трубит начало спектакля, напоминая Ролана Быкова-Пашу из «Звонят, откройте дверь»…

Двери тоже есть. Двери старого троллейбуса (синего, последнего, случайного?) вделаны в бетонную стену какого-то современного — тем, 70-м, годам современного — модернового здания (представим хотя бы ДК «Октябрьский» на месте Греческой церкви…). Эти двери раздвигают в улыбке Чеширского кота свои резиновые губы, поглощая людей, следующих по предписанному маршруту. Такие же двери в вышеназванные 70-е Давид Боровский вделал в парусиновую стену спектакля «Концерт для…». И они поглощали тогда чудаков, живших свободной лирико-музыкальной жизнью текстов Жванецкого на островке-пляжике. Вне социальных установлений.

Сцена из спектакля.
Фото — Э. Зинатулин.

Вне социальных установлений хочет жить и графоман=поэт=сам Володин=Сергей Бызгу по фамилии Мокин.

Инженер, несостоявшийся врач, но муж успешного врача Галины.

«Графоман» — сценарий, прослоенный стихами, — Володин писал о безнадеге хорошо знакомой нескладной жизни. О ссорах с женой. О дочери, которая «не спит, не спит, не спит, полюбила злого чудака» — женатого художника «авангардиста-плакатиста»… О стихах, которые нигде не печатают. Об одной единственной публикации в журнале «Молодой колхозник» и неожиданном письме от читательницы из Таганрога, с которой у Мокина начинается переписка, душевная связь и почти любовь. В этих письмах открывается окошко из постылой обыденности — куда-то. Ведь тоска по другой жизни — вне техники безопасности, вне ссор с женой, вне… вне — неизбежна, если ты живой человек и пишешь стихи. «Потом-потом, когда совсем-совсем» — выясняется, что письма писала его жена. Спасая, поддерживая, понимая. И когда Мокин едет в Таганрог, на вокзале… его встречает Галина. Очередной крах мечты. «Не ходи за мной», — говорит Мокин, лишившийся прекрасной дамы и надежды на понимание. То, что это понимание, жена Галина, рядом — не может устроить поэта, нуждающегося в двоемирии. И они продолжают жить прежней жизнью, из которой нет выхода.

Володину, его текстам, его лирике, его воплю, его страданию, его комплексам (как и всем нашим комплексам) всегда нужен проводник. Доверенное лицо. Чтобы вот это — «стыдно быть несчастливым» — не было пафосным резонерством. Чтобы присвоено. Чтобы нелепо. Чтобы — абсолютно искренне. И чтобы потом назавтра стыдиться этой искренности и пить.

В давнем фильме Александра Белинского 1983 года этим проводником был главный человек володинской жизни — Олег Ефремов. Вторая, женская часть (а «Графоман» — два монолога — Мокина и Галины, история с двух сторон), олицетворялась прекрасной и усталой Маргаритой Тереховой. Поэтому мучились внутренним монологом не два простых провинциала, мучились две феноменальные, крупные личности. И в финале фильма Мокин выстукивал одним пальцем (но это был ефремовский палец!) на пишущей машинке Optima очередное стихотворение: «Выкрашу серое — рыжим…», а Галина буднично шла по вызовам больных.

Любимая володинская мысль о невозможности счастья возникала в полную мощь, скорбно выдохнутая прокуренными ефремовскими легкими на крупных планах.

Теперь проводником Володина стал Сергей Бызгу, и они с Александром Баргманом задыхаются от другого: от желания сказать — поэзия может перебороть прозу, стыдно быть несчастливым! Если первая реальность разводит людей, вторая — сводит, и надо вообще-то в первой разглядеть героиню второй, прекрасную Галину — Анну Вартаньян. Они делают романтический спектакль.

С. Бызгу (Мокин), А. Вартаньян (Галина).
Фото — Э. Зинатулин.

Тут надо сказать, что, конечно же, реалист Володин был романтиком. Тема чудачества, индивидуального рыцарства явилась в 60-70-е как целое направление. Молодой Б. Окуджава пел о Прекрасной даме, Ю. Кукин — о том, что «люди посланы делами, люди едут за деньгами», а надо «за мечтами, за туманом и за запахом тайги». Графоман Мокин — герой этого времени, и ему нужен запах тайги.

Но сам-то Баргман как раз сталкивался с романтизмом классическим. Когда-то в спектакле «P.S.» Григория Козлова он был красавцем-двойником маленького, вспаренного, тщедушного композитора Крейслера, страдающего, как писала критика, «конвульсиями нетрезвого сочинительства и комплексами невоплощенной любви». Вот и теперь построено полное двоемирие. Мокин вспоминает девушку, с которой познакомился в Доме отдыха и потом встречался. Рыжая кудрявая Полина Шустарева, маячащая в троллейбусных дверях, ничем не напоминает Галину-Вартаньян с уложенной прической. А вот шар-луна, который они с Мокиным раскачивают, напоминает о романтическом увлечении героя Сергея Бызгу, циркача Октавио (спектакль «Мыльные ангелы») — девушкой-Ангелом, манившим его в воздушные просторы, долой от постылой жены Илуминады, которая была предана мужу так же, как нынче предана Мокину Галина.

Однако, видите, читатель, сколько сошлось в этом спектакле? Так добавлю еще. Сергей Бызгу был партнером Розы Хайруллиной в спектакле Галины Бызгу по Володину «Я скучаю по тебе…». Он играл там вторую скрипку, но было видно, какой Бызгу «володинский человек».

В «Графомане» он вышел в солисты, взяв на себя весь первый акт и сыграв удивительно много.

Хотите верьте, хотите нет, но сидящий на скамейке Бызгу вдруг становится даже похож на Володина. Поначалу он грустен и печален, непривычно для Бызгу спокоен и немолод. «Все уехали в гости, дружно сидят в гостях…» А дальше, выпив, его Мокин мечется и мучится открыто, нелепо, беззастенчиво (Ефремов мучился закрыто и монологично), прося поддержки у зала, обращаясь к нему. Сергей Бызгу здесь — подлинный проводник внутреннего горячечного володинского ритма, ритма его стихов, которые во многом составляют текст роли.

И неожиданно возникает еще один проводник. Точнее — проводница. Второй «женский» акт, когда утратившая парикмахерский порядок Галина рассказывает, что это она писала письма, и вспоминает, как они с Мокиным познакомились в Доме отдыха, — обогащен рассказом «Всё наши комплексы». И возникает Маргарита Бычкова с бигудями под капроновой косынкой. Не теряя своей эксцентрической природы, тихо-тихо перебирая полы кофточки грубыми руками своей героини Тани из шахтерского поселка, она тоненько-тоненько, тихо-тихо играет драму. Я вижу, как клоунесса Бычкова специально сутулит спину и сводит внутрь плечи, но под этим — обезоруживающий драматизм: «Нет любви, нет. Я долго верила. Я только недавно перестала верить».

Трагикомическая актерская природа Сергея Быгзу такова, что даже пафос (а был, был у Володина пафос!) выходит у него мучительно-подлинным. «Стыдно быть несчастливым» — на открытой эмоции, с распахнутыми в зал руками — редкий артист не превратит в пошлость, и редкий критик не осудит тут режиссерскую прямолинейность. Но у вспаренного, маленького, спивающегося, отчаянного Мокина-Бызгу — это вопль залу, романтическое заклинание, обвинение, призыв. Мокин бьется о линию рампы, как мокрый воробей о стекло, а Бызгу бесстрашно кричит об утраченных ценностях, о которых нынче так немодно вспоминать.

О том, что надо собрать (Мокин складывает туда недопитые чекушки) и ехать в Таганрог, за недопетой в молодости песней «Там за рекою лошади бредут». Когда-то ее нынешний графоман пел с лохматой рыжекудрой молодой женщиной (Полина Шустарева, недавняя выпускница курса С. Д. Бызгу, тоже клоунесса, прекрасно поет). Теперь в дверях его встречает Галина — тоже, оказывается, кудрявая и лохматая.

Романтическая встреча произошла. Вторая реальность победила. Они, муж и жена, сидят на полу с пачками листков, соединяясь в чтении графоманских стихов, стихов Володина. Сладко? Да уж не горько. Сложно? Да нет. Это вообще несложный и немодный, но разогревающий зал до человеческой температуры спектакль. Не уверен, что сложность — в возможностях режиссера Баргмана, и это не осуждение, а констатация той режиссерской природы, за которой мы наблюдаем, несмотря на отмену профессии…

«А что природа делает без нас?» — спрашивал в стихах Володин. «А для кого сверкает снежный наст?» Театральная критика живет и без разрешения. Как наст, туча и, воспользуюсь все тем же стихотворением, «падучая звезда»…

Комментарии (10)

  1. Сахарная Трубочка

    Товарищ Гриневецкий одноВОЕМЕННО и есть товарищ Дмитревская. Ясно.

  2. Сахарная Трубочка

    Ой, какой бред – критика – актерство, режиссура одновременно, чушь какая. Ну сыграй, ну поставь тогда, Евгения)))))))) И вот этому учат в театральном?

  3. женя Латонина

    Кирилл, согласна совершенно с Вами…. И по поводу критики, и про сложность. Вся статья – какой-то сплошной когнитивный диссонанс :) ))) Похоже, Евгений сам не определился- чего бы ему больше хотелось – профессионально написать о спектакле, который явно ему понравился и вызвал в нем отклик, или же отомстить режиссеру за фразу в интервью от лица всех обиженных критиков :) ) Ну выбрали бы что-то одно. Евгений, речь ведь в первую очередь о тональности, о тактичности…. почему -то люди, не прошедшие всего пути с создателями, не знающие процесса изнутри, не занимающиеся ПРАКТИКОЙ, порой допускают категоричные, хамские высказывания. Для меня это тоже всегда загадка: Вы же не жили полгода с этой (с любой – абстрактно) пьесой, не засыпали и просыпались с этим текстом, не переворачивали все в своей душе, чтобы найти верное звучание, правильное ощущение…. Как минимум стоит УВАЖАТЬ труд других людей. Вы ведь высказываете СУБЪЕКТИВНУЮ оценку! Думаю, что Баргман имел в виду это. А сложность – понятие весьма спорное! Но на мой взгляд – сложность формы зачастую лишь мыльный пузырь. Внутри – пустота. А вот из каких-то "простых" вещей могут рождаться и смыслы, и объемы, и импульсы для самостоятельных исследований заявленных в спектакле тем.

  4. Marina Dmitrevskaya

    Женя, вынуждена вмешаться по поводу профессии. Я всю жизнь слышу это "не прожили, не перестрадали" от практиков, не смыслящих НИЧЕГО в нашей профессии, которая — и режиссура, и актерство, и литература одновоеменно. Не буду углубляться. Я писала об этом специальный текст. http://ptj.spb.ru/archive/67/memory-of-profession-67/o-prirode-teatralnoj-kritiki/

  5. женя Латонина

    Марина Юрьевна,спасибо за ссылку, с удовольствием прочитала. Немного поясню: дело, собственно, не только и не столько в "не прожили, не перестрадали" . Да и на знание Вашей профессии я тоже не претендую… Речь об уважении и тактичности. Вот что мне кажется интересным: когда критическая (исследовательская!!) работа написана профессионально, пусть даже с негативными оценками и суждениями, но ТАКТИЧНО, в неком едином энергетическом поле с обсуждаемым спектаклем, с соблюдением критериев художественности ( согласна с Вами – театральная критика- это ЛИТЕРАТУРА) то воспринимается она как продолжение работы над спектаклем, над темой. Возникает отклик профессионального человека, который как локатор, ловит (пытается постичь) замысел режиссера, художника, сиюминутное существование актеров, дыхание зала, отслеживает свои собственные эмоции, мысли, движения души и сознания, еще и фиксирует все это, придавая художественную стройную форму своим суждениям. В этом я с Вами согласна. Как и в том, что театральной критики в ее истинном значении сейчас практически нет. (ПС: а, кстати, мысль интересная – добавить критикам и театроведам в программу обучения практические занятия))))

  6. Марина Дмитревская

    Трубочка! Сахарная моя! Неужели же я стала бы скрываться от тебя? Неужели же стала бы вмешиваться в обсуждение, если б хотела скрыться? Нет, сахарная, я бы тихо помалкавала в анонимном углу. С другой стороны, почему б не присвоить славу Гриневецкого?.. Надо чаще привлекать коллегу. Но ему, как правило, некогда…

  7. Лера

    Злость режиссера за последние неудачи, за провал в Омской драме, за провал на “Ново-Сибирском транзите”, которого Омская драма еще никогда не испытывала… Прошлое забывается, настоящее колет…

  8. Павел

    Провал на “Ново-Сибирском транзите”? Странно, мне очевидцы другое рассказывали… А что до того, что Омская драма никогда не испытывала – то не было Вас, Лера, на “Реальном театре-2009″…

  9. Марина Дмитревская

    НЕ знаю, что было на Транзите, только “Лжец” — прекрасный (и недооцененный) спектакль Баргмана. Жалею, что так и не нашла времени написато о нем и об Олеге Теплоухове в нем…

  10. Е.Т.

    “Графомана” я не видела, в дискуссию об интервью “Не читайте критику” вступать не имею желания, но считаю нужным восстановить справедливость вот в чем.
    Какой-такой провал на “Ново-Сибирском транзите”? Я не только была на этом фестивале, но и работала в жюри, так что хотелось бы внести ясность.
    Да, спектакль “Лжец” не удостоился призов от нашего жюри. Он вызвал споры, мы его обсуждали, разошлись во мнениях, кому-то он, действительно, категорически не понравился, но подобную ситуацию нельзя назвать провалом. Премий всегда меньше, чем спектаклей, которые имеют право на них рассчитывать, извините за трюизм. Вы еще скажите, что “Мертвые души” Коляды, не получившие призов, провалились на “Транзите”… Да, другие спектакли программы “Транзита” (очень сильные спектакли!), получившие награды, заслужили бОльший интерес конкретных профессионалов, входивших в конкретное жюри. И что? Это называется провал Омской драмы???… Нет, просто жюри предпочло другие работы, только и всего.
    А вот экспертный совет “Ново-Сибирского транзита”, в который входили семеро не менее авторитетных профессионалов, выбрал “Лжеца”, и не жалеет о своем выборе. Наоборот, сожалеет о решении жюри (см.в Фейсбуке пост Татьяны Тихоновец, например)… Были и на самом фестивале критики (московские, в частности), которым спектакль понравился. Я уж не говорю о публике, тут уж успех был безоговорочным. Ну это а пропо, раз не о публике речь.

    Мне нравится этот спектакль, который мы с Мариной Дмитревской видели вместе в декабре. Нравится его наивная, трогательная игра в Венецию, город Бродского и Феллини. Нравится, что главный герой Лелио – писатель. Он не лжец, а сочинитель. Сидит в Венеции на площади в кафе, и печатает на машинке свои рассказы, или романы, или, скорее, сценарии. Не очень ловкие, но старательные дзанни воплощают его фантазии на сцене передвижного театрика. Любимая мысль режиссера – о театре, как обычно. Лелио и его возлюбленная Розаура показывают этюды на животных, как студенты-актеры на первом курсе. Вся ложь Лелио – импровизация, творческий фонтан воображения. Тут театр – синоним прекрасной иллюзии, мечты, облагораживающей скучную действительность, в которой туповатые практичные люди интересуются только обедом – и это в поэтической Венеции! Маленький, смешной и грустный экскурсовод, почти лишенный тела, весь состоящий из душевного всплеска (О.Теплоухов), бегает по этому городу за исчезающей в тумане прекрасной дамой…
    Первый акт – цветной, солнечный, веселый, искрящийся игрой, сочинительством, импровизацией, театральными лацци и так далее. Второй акт – темный, тягучий, печальный. Вывернутый наизнанку яркий мир оказался без всех театральных украшений скучным, голым, ободранным. Остался облезлый каркас декораций, оборотная сторона фантазии – неинтересная реальность. Лелио разоблачен, и вместе с его ложью, а на самом деле – вымыслом! – исчезли все краски, все обаяние, вся прелесть чудесной венецианской игры.
    Быть может, я соглашусь, что на чужой сцене спектакль был сыгран грубее и жирнее, чем дома, но все-таки никак нельзя отказать ему в том, что он чудесно придуман и в нем есть подлинный художественный мир.

    _________________

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога