Главная героиня эпического и зрелищного роуд-муви «Материнское сердце» возникает перед зрителями словно из линзы вселенского глаза, вытянутой во всю ширину сцены. На фоне тревожных переливов небесной «радужки» (сценография Александра Шишкина), со временем вытесняемой серыми облаками, она мчит на месте, раскачивая из стороны в сторону свой видавший виды мотоцикл «Урал», оставшийся от умершего мужа. Движение по просторам страны и встречи с людьми, на протяжении четырех с лишним часов становящиеся все затейливее, составляют сквозной сюжет трехактного театрального полотна Андрея Могучего. Спустя четыре года после премьеры в БДТ его привез в Москву фестиваль «Черешневый лес» и показал на открытии.

У немолодой деревенской женщины с окаменевшим лицом и туго обмотанным вокруг головы платком, сыгранной Ниной Усатовой, отнято за жизнь гораздо больше, чем было позволено сохранить: из пяти детей остался один непутевый Витька, описанный Шукшиным в одноименном рассказе без особой симпатии — с акцентом на безволии и инфантилизме. Режиссер Андрей Могучий превращает завязку сюжета в жанровую зарисовку, обозначает ее отдельными яркими деталями: вот безликий Виктор (Григорий Чабан) знакомится с девушкой не первой юности, «галантно» дает прикурить, соглашается пойти к ней в компании подруги, прихватив бутылку, и, обнаружив вскоре себя без денег, взмахивает ремнем с пряжкой, залитой свинцом, а потом еще и еще. И вот уже мать, у Шукшина безымянная, а здесь названная Авдотьей Громовой, расхлебывает последствия того, что сильно нетрезвый сын уложил по больницам троих, один из которых, на их несчастие, милиционер.

Шукшин четко проговаривает то, чего нельзя не заметить: «Странно, мать ни разу не подумала о сыне, что он совершил преступление, она знала одно: с сыном случилась большая беда», и произошедшее мы видим исключительно ее глазами. Сына надо во чтобы то ни стало спасти от тюрьмы, а значит, проехать любые расстояния, обить любые пороги, от местных вершителей судеб добраться до краевых, а понадобится — и до столичных.

Все первое действие Авдотья Громова именно действует — вымаливает свидание с сыном («Он знал, что она придет к нему, пробьется через все законы»), а потом приемов у начальства, отправляется на своем мотоцикле в город по проселочным дорогам, сквозь леса, в унылую больницу — влиять на пострадавшего милиционера. И по ходу дела не раз вынужденно притормаживает свой забег — помогает то одному, то другому встреченному на пути, порой в прямом смысле слова обнаруженному под колесами мотоцикла, каждый со своей драматично закрученной историей. Так в спектакле Андрея Могучего постепенно начинают расходиться дорожки сюжетов и смыслов, один за другим вплетаются в «Материнское сердце» полдюжины других рассказов Шукшина.

В многоликую компанию персонажей затесался один совсем не шукшинский — он открывает действие, вскакивая с места в зрительном зале, пробирается к сцене, и уже больше от нее не оторвется: периодически напоминает, что все мы в театре. Вертлявое серебристоволосое нечто в мюлях на босу ногу представляет силы потусторонние (в программке к этому определению добавлены еще «аферист» и «жулик», имя же ему дано — Чичиков). Мефистофельская сущность этого Чичикова в исполнении Андрея Феськова становится очевидна сразу, еще до того, как из-под фрака недвусмысленно выглянет хвост. Его реплики на немецком о том, кто есть русский человек, что представляют собой русские люди и куда несется птица-тройка, звучат именно что по-бесовски глумливо. (Вопрос, кого несет птица-тройка, позже разрастется в спектакле до масштабов экзистенциальных.) Из беса человекообразного, разваливающегося в кресле и назойливо припудривающего ровно половину лица, этот Чичиков постепенно деградирует в беса, стоящего на какой-то более низкой ступени развития — нервно выискивает блох и непрерывно почесывается. Но покидать нас не собирается, шутя шутки с Авдотьей, его категорически не видящей, — уворовывает только что очищенное яйцо.

Отгоняя слезы («Она всю жизнь свою только и делала, что справлялась с горем, и все вот так — на ходу, скоро, вытирая слезы концом платка»), Авдотья Громова то и дело превращается из героини действующей в созерцающую, горбится и надолго замирает, опершись о край сцены. На своих путях она видит то безрадостную свадьбу, то похороны со вспышкой ревности двух немолодых провожающих, — пытается отстраниться, но безучастности хватает ненадолго. Ее травелог ширится и географически, и жанрово. К третьему акту спектакля Могучего уже плохо просматривается Шукшин. Зато по воле сценариста Светланы Щагиной, на поезде, полном солдат-призраков, Авдотья добирается до Москвы и прямо из вагона ступает на Красную площадь, выросшую на аляповатой видеопроекции, — чтобы попасть в Мавзолей к самому Махатме Ленину (Юлия Дейнега) в окружении буддистских монахов. Задорный вождь пролетариата с хитрецой попивает с ней чай между экскурсиями, на время которых ему надо снова упаковываться в стеклянный саркофаг, и мало чем помогает.

При всей драматургической переусложненности и разветвленности действия — тут есть даже сцена-воспоминание о молодости героини и детстве Витьки — зрителю еще в первом акте намекают, что миссия матери по спасению сына кончится плохо. На белой полосе экрана (а там на протяжении спектакля периодически возникают крупные черно-белые планы, то людей, то предметов, вдруг начинающие дрожать или двоиться) в ряду умерших детей Авдотьи на мгновение мелькнет лицо Виктора.

Но Авдотья Громова не остановится, продолжит свой путь на дребезжащем мотоцикле, ну а бес в последний момент запрыгнет в коляску, где уже сидит преображенный ударом по голове милиционер. Так втроем и погонят они по Руси на фоне сгущающихся туч.