О читках пьес «Сокровища донских степей» в Ростовском частном театре «Человек в кубе»
Фразой, вынесенной в заголовок, сокрушался один из героев рассказа Светланы Ломакиной. Еще определеннее на эту тему высказался повидавший жизнь старик Фирс: «Мужики при господах, господа при мужиках, а теперь все враздробь, не поймешь ничего».
Про то, что «все враздробь», а человек все равно пытается угнездиться в доставшейся ему реальности, рассказывают почти все пьесы и прозаические произведения, которые входят в афишу Фестиваля театральных читок, на проведение которого театр выигрывает грант Президентского фонда культурных инициатив. В афише имена Чехова, Шолохова, представлены и ныне живущие драматурги, которые после читок встречаются со зрителями. При понятной разнице в художественно-весовых категориях есть у них общее — все они из наших краев.

Сцена из читки пьесы «Вишневый сад».
Фото — архив театра.
Нынешняя читка — все же не застольный период. Можно сказать, это спектакли на живую нитку. Выстроены мизансцены, есть решение, обеспеченное режиссерами Катериной Рындиной («Вишневый сад», «Одинокая женщина желает познакомиться», «Судьба человека», «Парикмахерша») и Натальей Аскаровой («Чудеса, да и только», «Собака мордой вниз», «Чемоданчик Егора Лисицы», «Честное имя», «Светынька»).
В чеховском «Вишневом саде» от автора читает Илья Болдырев, он же воплощается в Фирса, Епиходова, Яшу, прохожего. С колосников свисают голые ветки в подтверждение слов Лопахина, что в этом саде хорошего лишь то, что он большой. Но когда, вернувшись с торгов, он кричит в эйфории «вишневый сад мой!», то понимаешь, что одни слова сказаны деловым человеком, другие — хозяином имения, «прекраснее которого ничего нет на свете».
Имя Чехова в репертуаре донских театров стоит всегда, и Ермолая Лопахина играли, как он сам себя аттестовал, то мужиком, который заснул над книгой, ничего не поняв, то человеком с тонкими нежными пальцами, как у артиста, с тонкой нежной душой. Скорее всего, и то и другое — правда: Лопахин (Артур Войцеховский) перерождается на глазах, деловая сметка не мешает душевным движениям. Он не забывает нежного участия Раневской (Наталья Аскарова) к мальцу Ермолаю, и теперь его искренне огорчают ее легкомыслие и необъяснимая для практичного человека беспечность. Он и с Варей (Юлия Кидалова), находящейся в неловком ожидании, не может связать свою судьбу, потому что Раневская застит ему белый свет. А радость победы на торгах омрачается сознанием того, что он оказывается в роли могильщика. Он позволяет себе в сторону Любови Андреевны жест понимания и сочувствия: надевает на нее длинный белый фартук, завязывая сзади под шеей тесемки (она выглядит в нем, как в саване), и ставит ей на колени таз с вишнями. В него, наверное, собирали ягоды с деревьев, и теперь их срывают напоследок для Любови Андреевны, чтобы она запомнила их вкус. А в финале все персонажи обрывают голые ветки и бросают их на землю: именно они — погубители вишневого сада, отставшие от широко шагающего нового времени.

Сцена из читки киносценария «Одинокая женщина желает познакомиться».
Фото — архив театра.
Если хозяева барской усадьбы пускают свою жизнь на самотек, то Клава Почукаева, героиня известного киносценария Виктора Мережко «Одинокая женщина желает познакомиться», отваживается взять судьбу в свои руки. Конечно, люди ХХI века ничего экзотичного в поступке Клавы не увидят. Да и засидевшаяся в девках умная, независимая, обеспеченная, да еще и привлекательная женщина — эка невидаль! Дело в том, что намаявшейся в одиночестве Клаве (Юлия Кидалова) не нужен лишь бы кто. А лишь бы кто и приходит. На первый взгляд. И на последующие тоже. Вся сценическая история — про то, как женщина с высокими потребностями умеет разглядеть в неоспоримом лузере Валентине (Артур Войцеховский) страдающую душу. Как понимает, что это «свой» человек. Тут, пожалуй, форматом читки тему не исчерпать. Момент слома в восприятии Клавой странного визитера должен быть очевиднее.
В сущности, человек может притерпеться почти ко всем невзгодам: к смутному времени, к скудости быта, наконец, к тирану-начальнику — но бастион против жизненной скверны нужен позарез, и для его наличия достаточно одного человека — родной души. Вот без нее никак нельзя, поэтому заканчивается история тем, что все ее персонажи — и шебутная соседка, и заботливая подруга, и вредная начальница, и забубенный друг главного героя — расклеивают объявления. Не желают быть одинокими.

Сцена из читки пьесы «Собака мордой вниз».
Фото — архив театра.
Всем героям своих рассказов и Светлана Ломакина дает шанс на счастье. Из ее сборника «Собака мордой вниз» театр выбирает три рассказа: «Блудная дочь Вениамина Соколова», «Сегодня будет очень хороший день», «Афиша». Во всех трех заняты Анатолий Запорожцев, Арина Диденко и Наталья Аскарова. «Афиша» — о вокалисте 80-х, дающем, вероятно, свой последний концерт для санаторной публики, — настояна на ностальгической грусти и, на мой вкус, не столь привлекательна, как литературный сюжет, а вот первые два рассказа хороши особой интонацией, с которой говорят о серьезных вещах с усмешкой, прикрывающей больные места. Вениамин Соколов, опрометчиво рассказавший с телеэкрана о том, что ищет дочь, получает в результате барышню, на этом не очень долго настаивающую. Она легко признается, что пиарить старичков нынче модно («ховайся, кто может»), а ведущая телешоу жаждет продолжения, предвкушая рейтинги запредельные.
Рассказы Светланы Ломакиной популярны у читателей. Как правило, это реальные истории, перекочевавшие в прозу. Одна из них становится монологом актрисы не первой молодости, осознающей свои стремительно тающие перспективы на женское счастье. Строго говоря, многое уже позади: «детство, в людях, мои университеты — все по Горькому». Едва наметившийся ухажер отпадает, заметив ее далеко не идеальные параметры. Ну, подумаешь, она и сама знает: зубы слегка подпорчены, вес солидный. Но если, пусть и враскоряку, спуститься со своего третьего этажа да применить растяжку! Особенно эту: называется «собака мордой вниз», очень эффективная. Все наладится, она верит: это будет очень хороший день.

Сцена из читки пьесы «Чемоданчик Егора Лисицы».
Фото — архив театра.
Какими выдаются дни судебного врача Егора, узнаем из компиляции глав романа Елизаветы Лосевой «Чемоданчик Егора Лисицы». Здесь нет законченного сюжета; это страницы жизни увлеченного расследованием запутанных дел типичного гика (Евгений Климанов), которого заносит из медицины в криминалистику. По ходу расследования ему встречаются разные люди, один другого экзотичнее.
У героя романа есть реальный прототип — Александр Игнатьевич Шибков, создавший на Юге России крупнейшую криминалистическую лабораторию больше века назад, во времена послевоенной разрухи, голода и бандитского разгула. Е. Лосева досконально изучила реалии той эпохи, быт и язык, и очарование ростовского колорита (впрочем, узнаваемого и нынче) действует на зрительские души безотказно.
Еще одна ростовская история — пьеса Георгия Шолохова-Синявского «Честное имя». Писатель, известный своими романами, повестями, сборниками рассказов о судьбе донского казачества, о жизни рыбаков, железнодорожников, был и военным корреспондентом. Единственная его пьеса — «Честное имя», написанная в 1944 году (вскорости после освобождения Ростова от фашистов в феврале 43-го), — относится ко времени оккупации города. Всемогущий в первые десятилетия советской власти Главрепертком (несмывно припечатанный Ильфом и Петровым) отклоняет пьесу, поскольку главной героиней не может быть советская девушка, опорочившая себя шашнями с захватчиком.

Сцена из читки пьесы «Честное имя».
Фото — архив театра.
Из напряженного действия все яснее ясного: не в пример тем, кто открыто сотрудничает с оккупантами, у юной доверчивой Любы (Арина Диденко) совсем другая история. К ней пришла первая любовь, и вот такое несчастье — к немецкому офицеру Фогту (Никита Петров), очаровавшему ее образованностью и пиететом к русскому искусству. Немаловажно и то, что отец Любы, известный в городе архитектор Никита Острогоров (Евгений Климанов), арестован вместе с женой Дарьей (Елена Климанова). Он отказывается перекраивать некогда спроектированную им городскую библиотеку под здание офицерского клуба. Люба надеется смягчить сердце немца, сулившего ей прежде золотые горы.
Ситуация развивается стремительно. Все глуше звуки фашистского марша. Жители уже знают: с противоположного берега Дона движутся части Красной Армии. Ну, кто ж из нас может забыть, как освобождался наш город: мы уже «доигрываем» в своей памяти тот благословенный день… А отец и брат Любы вычеркивают ее из своей жизни, главное же — она сама не может себя простить…
Столь же неожиданным обстоятельством, как наличие пьесы у Г. Шолохова-Синявского, оказалась и повесть Виктора Ященко «Светынька». Этот ростовский артист — не из первачей, без громкой славы, но играл изумительно: будто использовал «тонкое перо», открывая в привычных персонажах невероятное (и наоборот!). Был он на сцене Полонием, Чебутыкиным, старосветским помещиком Афанасием Ивановичем, «последним пылким влюбленным», интеллигентным мясником Сэмом из «Девичника над вечным покоем» А. Менчелла… Особой страницей в его театральной жизни стала «Канцелярская поэма» — так он назвал спектакль по рассказам Зощенко, которые инсценировал, срежиссировал и сыграл на сцене Новошахтинкого театра. Неприметные, ничем среди сограждан не выделяющиеся фигуры вызывали его особый интерес. Он умел показать, как они в коряво устроенной жизни стараются уберечься от тяжких телесных и душевных повреждений, как ищут свое место под немилосердным солнцем. А главное — у так называемых маленьких людей тоже большие сердца.

Сцена из читки пьесы «Светынька».
Фото — архив театра.
Такова и его Светынька, жизнь которой бесчувственно вколочена между свирепыми событиями 2 ноября 1917-го и 9 марта 1953-го. Актеры Сергей Голотвин, Наталья Аскарова и Анна Кривонос (она же будет главной героиней) читают историю о 16-летней девочке, которая идет с плюшками домой и на площади Трубной попадает под шарахнувшую большевистскую пушку. Живет дальше, как все — скудно, однообразно, но с надеждой на радужные перемены. В день, когда страна прощается с «великим покойником», обидно оттеснившим похороны композитора Прокофьева, Светынька видит, как подцепляют тела людей, задавленных в толпе, где ее еще раз уберегает судьба. Но жить уже все равно незачем, и она, как сказано в пьесе, преставилась.
Анна Кривонос, которая всегда в своем театре «Человек в кубе» создает хореографический образ спектакля, и здесь в финале, в коротком пластическом эпизоде помогает зрителям увидеть безгрешную душу Светыньки, веру в то, что пусть не сейчас, не для нее, но все же где-то существует чистая, праведная, ничем не омраченная жизнь.
Поразительно, что Виктор Павлович, будучи человеком мягким, деликатным, пишет такую повесть, яростно отрицая эпоху от 17-го до 53-го. Возможно, были у него на то особые причины, а впрочем, это не обязательно.
О войне, если нет звона литавр, всегда слушаешь с сокрушенным сердцем. Шолоховская «Судьба человека» из этого числа. Ее читает Евгений Климанов: за рассказчика, за Андрея Соколова, за Ванюшку, за лагерфюрера Мюллера. Читает, надо полагать, с единственно возможной интонацией: сдержанной, по-мужски строгой, не позволяющей выплеска эмоций — собственно, так, как листает свою жизнь солдат, хлебнувший лиха, которого на десять судеб хватило бы. Позади артиста, в затемнении, трио (аккордеон, домра, ударные) участвует в рассказе. Оно не сгущает трагедию (куда уж больше!), а вносит совсем поперечную ноту: напоминает о дорогих местах, где родился, где был счастлив. Туда возвращается Андрей Соколов, как к роднику, способному заживлять раны, чтобы жить дальше. Музыка всем известных песен «Вот солдаты идут», «С чего начинается Родина» вплетается в рассказ как мотив надежды.

Сцена из читки пьесы «Судьба человека».
Фото — архив театра.
До читки пьесы Александра Рыбина «Чудеса, да и только» мне казалось, что культура постановки водевилей потеряна. Как правило, мастеровитостью режиссера и исполнителей задавливаются легкость и простодушие, которые от наигрыша моментально разрушаются. Здесь же молодая энергия, кураж, почти детское наслаждение игрой необычайно заразительны.
Лукавый взгляд автора в стародавние времена останавливается на помещице Манефе Лукьяновне и ее дочках, которые по обе стороны от маменьки сидят… на выданье. Эту перспективу вот-вот сломает престарелый папаша Манефы Лукьян Прокопьевич, готовый жениться на 20-летней Федоре. Дурковатая дворовая девка Танька толком не может объяснить, как случилось, что молодильные яблоки «для прыткости в организме» от лесной ведьмы превратили старика в 12-летнего нахала, а потом и вовсе в насекомое, от греха подальше помещенное в коробочку.
Читка, которую предваряет озорная, полная победительной жизненной силы заставка в стиле контемпорари, по существу вполне четко обозначает контуры спектакля, готового к ближайшей премьере. Вот ее артисты: Наталья Аскарова (Манефа), Валерия Копелянская (омоложенный папаша), Елизавета Корсунская и Мария Проскурина (дочки), Арина Диденко (Федора), Никита Петров и Гиоргий Низиньковский (сосед со своим другом), Нина Буцаленко (Танька), Дмитрий Кравченко (повар).
Особняком стоит включенная в афишу фестиваля пьеса Сергея Медведева «Парикмахерша». Она имеет богатую сценическую историю (без преувеличения, сенсационную). Но в ростовских театрах спектакли по ней не шли, и нашей публике читка ее внове.
Актриса Анна Кривонос рассказывает о жизни своей героини Ирины (выглядит на 30). Вот парикмахерская с бутылочками и стригуще-бреющими приспособлениями, вот жилище Ирины с тем же столом, чайником, чашечками. На ее рабочее место приходят воздыхатели: Алексей Николаевич, в летах и семейных узах (Андрей Уколов), и кроткий пожарный Виктор (Артур Войцеховский). Отбывающий за убийство жены тюремный страдалец Женька (Гиоргий Низиньковский) пишет письмо дорогой Иришке. Она зачитывает; он, сидя поодаль, с еще более южным гортанным клекотом подхватывает текст. Мошенник из разряда «пробы негде ставить» понятен с первого взгляда и первого слова. Всем понятен, кроме парикмахерши. Она целует письмо, явно предвкушает встречу.

Сцена из читки пьесы «Чудеса, да и только».
Фото — архив театра.
У нее особая оптика. Ну, Алексей Николаевич ей в ухажеры не годится по причине ущербного статуса, но и Виктора она не рассматривает в качестве претендента: он не имеет стажа тюремной отсидки, лишен трагического опыта, а значит, мужества в нем маловато. А он искренне любит и приносит подарки: кулон, например — вещь дорогая, золотая, совсем чуть-чуть обгоревшая. Еще телевизор с немного подпорченным в огне товарным видом… Соблюдается неписаный порядок старого советского времени: с работы надо что-нибудь принести для дома, для семьи (для понятия «что-нибудь» сегодня имеются коррективы).
Все родимое узнается сразу: Ирина работает в парикмахерской «Весна» на улице Красных Зорь. Есть такая улица в старом районе Ростова, до сей поры именуемом в обиходе Богатяновкой. Есть и парикмахерская «Весна», правда, чуть подальше от Красных Зорь. Но не это главное. Восторженная болтушка Ирина — несомненно, наш южный типаж с не подлежащей лечению безалаберностью и беспочвенным оптимизмом. Чем наперекорнее обстоятельствам, тем оптимистичнее. Истины ради надо сказать, что перед этим типажом вроде как увеличительное стекло поставлено. Автор и называет свое сочинение «черной комедией», но, скорее всего, тут не нуар, а все признаки абсурдизма.
Дело даже не в том, что Ирина (Анна Кривонос) считает себя женой тюремного сидельца Женьки, которого в глаза не видела, но намечтала его себе голубоглазым красавцем. И даже не в том, что она ничего не понимает, когда ее огревают молотком по голове, тюкают топором, пронзают ножом и для верности поджигают. Мало ли чего бывает на свете, тем более, такой случай в нашем славном городе, представьте, имел место. Но эта блаженная еще и называет сына именем уголовника-садиста и готова продолжить игру «в чувства», когда он опять пишет ей, отбывая новый срок.

Сцена из читки пьесы «Парикмахерша».
Фото — архив театра.
Дни Ирины не имеют ничего общего с ночами Кабирии (такое сходство усматривают некоторые исследователи пьесы С. Медведева), поскольку парикмахерша из «Весны» никакой драмы не испытывает. Едва не лишившись жизни, она готова еще раз наступить на те же грабли, раз их по счастливой случайности не украли. Чем не персонаж иронического гиньоля?
Истории, рассказанные со сцены, — о людях обычных, живущих повседневными заботами и простыми радостями. Если представить, что все они заняты строительством одного огромного мира, который оставляют потомкам, то каждый самолично кладет в него кирпичик. Если его вынуть, все здание рухнет. Оправдание этих жизней и есть глобальная тема ростовского фестиваля. Конечно, ничего выдающегося на горизонте у этих людей не просматривается, но когда жизнь ставит человека перед серьезным выбором, сразу становится ясно, кто какого роста и чью фигуру различат даже из далеких времен.
Комментарии (0)