«Хороводы». На музыку Р. К. Щедрина.
Мариинский театр.
Хореограф и сценограф Вячеслав Самодуров, дирижер Валерий Гергиев.

Сцена Мариинки-2 превращена в поляну посреди зеленых зарослей. Вот только окружают это маленькое поле не деревья или кусты, а трава. Она значительно выше людей, сами «травинки» — толстые, плотные. Выходящие на сцену артисты оказываются, таким образом, то ли лилипутами в нашем мире, то ли путешественниками, приземлившимися на другую планету. Есть в этом травяном лесу какое-то чувство дискомфорта — не то чтобы с первого мгновения в воздухе начинала звенеть тревога, но… скажем, что-то вроде комариного трендежа. На это ощущение работает и раздающийся из оркестровой ямы тонкий свист флейт — так начинаются «Хороводы».

Сцена из спектакля.
Фото Михаила Вильчука (2026 г.) © Мариинский театр.

Сделать новый спектакль на музыку Родиона Щедрина Вячеславу Самодурову предложил Валерий Гергиев, тщательно собирающий в Мариинском коллекцию опер и балетов, связанных с именем советского классика. Самодуров мог выбирать любое из всех сочинений Щедрина — и выбрал концерт, который был написан в 1989 году по японскому заказу. Тогда отмечал трехлетие Suntory Hall в Токио, Щедрина попросили представить отчетливо русское сочинение, и он вручил токийским филармоникам партитуру, в которой к стандартной комплектации симфонического оркестра были добавлены ложки, бубенцы, колокола, бокалы для шампанского и еще с десяток непривычных инструментов. Более того — инструменты привычные зазвучали по-новому. Об этом замечательно написал в буклете театра музыковед Владимир Хавров: «Флейты в первых тактах издают скользящий свист, в котором не определить точную высоту звука — то ли голоса ночных птиц, то ли завывания ветра; скрипки зудят по-комариному и стучат смычками; контрабасы взлетают в третью октаву; трубы голосят „белым звуком“ в народном духе, кларнеты отчаянно, надрывно причитают». Что любопытно — и при общей насыщенности текста, и при обилии именно «русских» звуков концерт (по крайней мере сейчас, в яме, в исполнении ведомого Гергиевым мариинского оркестра) не производит впечатления разухабистого, «народного», плоского. Вместо «единого порыва» — отдельные портреты инструментов, музыкальные заметки и заметочки на полях, краткие точные замечания, иногда всхлипы, иногда смешки, иногда негромкие утешения. Да, это единый оркестр, но воспроизводимая им музыка — истории отдельных людей, не жертвующих личным во имя общественного. В этой музыке также есть нервное напряжение — и немалое.

Сцена из спектакля.
Фото Михаила Вильчука (2026 г.) © Мариинский театр.

В хореографии Самодурова общность прописана в большей степени, чем в звучании оркестра. Спектакль создан для пяти солистов и кордебалета, и солисты то оказываются в центре внимания (кроме них на сцене никого), то теряются в толпе. (В день премьеры сольные партии достались Александре Хитеевой, Алисе Бариновой, Максиму Изместьеву, Роману Малышеву, Киану Джеймсу Мангису; на следующий день — Елене Свинко, Дарье Ионовой, Роме Гуделеву, Ярославу Байбордину и Ярославу Пушкову.) Самодуров неустанно экспериментирует с пластикой — и в «Хороводах» появляются и «драматически-режиссерские» жесты (вроде руки, что один человек кладет на голову другому, — одновременно и защита, и управление), и неожиданно-бытовые (девчонка вдруг бежит, подбрасывая коленки, как козленок), и «классические» (кажется, нам начали показывать фуэте — ой, уже прекратили). Но более всего хореограф акцентирует сомнение, искажение, дрожь — не уверенная классическая «вертикаль» эксплуатируется им, а отклонения от нее на разные углы.

Сцена из спектакля.
Фото Михаила Вильчука (2026 г.) © Мариинский театр.

Живущий в траве народ не чувствует себя ограниченным своей поляной — люди выходят из зарослей и возвращаются в них. Они не боятся друг друга, они забавляются, им и правда, кажется, весело. Но — я не знаю, как это сделано, — нерв в спектакле понемножку нарастает, и к моменту, когда вся толпа вдруг выстраивается в несколько окружностей (соседи-зрители уже десять минут бурчат «нам же обещали хороводы, что ж они все по отдельности»), мгновенно становится понятно, с каким текстом Самодуров ведет диалог. Это, конечно же, «Весна священная». История человеческого жертвоприношения в Древней Руси.

Вот только в роли жертвы — они все. Веселые и не очень, виртуозные (парень облетает сцену почти в донкихотовской вариации) и те, кому выдана лишь проходочка у задника, несомненно люди-люди и тут же люди, вдруг превращающиеся в сусликов (семенят, лишь чуть приподняв пятки над землей, руки согнуты перед собой, голова чуть вжата в плечи). Они обречены на общую судьбу. При этом волей художника по свету Алексея Ляпина на поляну по периметру ее устремлены не просто прожектора, но такие конструкции из них, что висят над стадионами. Яркий и очень узнаваемый тип света говорит о том, что жизнь вот этого народца — для кого-то зрелище. Мы просто трибун не видим — возможно, они слишком большие и не вместились в театр.

Сцена из спектакля.
Фото Михаила Вильчука (2026 г.) © Мариинский театр.

Идущий чуть менее получаса спектакль стал первой балетной премьерой Мариинского театра в текущем сезоне и первой работой Самодурова в Петербурге после возвращения хореографа в родной город. К лету должны появиться еще два одноактных спектакля в его постановке — один в Театре балета имени Якобсона (ориентировочно в начале июня), второй снова в Мариинском (чуть позже). Каждая премьера обещает быть совершенно непохожей на предыдущие и потому заставляет ждать себя с нетерпением.