«Ревизор с продолжением». Н. В. Гоголь.
Александринский театр.
Режиссер Валерий Фокин, сценография и костюмы Алексея Трегубова.

Редкий случай, когда выходишь после спектакля из самого Александринского театра в ночной город, как будто с клубной тусовки, в которой было что-то, отдаленно напомнившее «сговор» на вроде и понятную, с оскоминой, но невразумительную тему. Это, конечно, потому, что после «Ревизора» устроили еще и свою «Развязку». Как известно, в классике полно всякого постдраматического театра — с беспредельной иронией, от которой спасу нет.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

М. С. Щепкин когда-то от той, прежней, гоголевской «Развязки» открестился, автора увещевал: она убивает пьесу, сплошное «умничанье», не отнимайте, мол, у нас ваших живых, родных до боли персонажей. Так вот никто и не рискнул поставить «Ревизора» с «Развязкой»… (или почти никто?). В Александринке рискнули. Конечно, сегодня «Развязку» переписали (жизнь вроде другая), но посыл остался: а порассуждать? А выяснить? А докопаться до того, до чего, впрочем, лучше бы и не докапываться?

Ведь и правда — волновался Гоголь, что не понимают его ни театр, ни зрители. И вот пожалуйста: обсуждение «общественной комиссии» на публике, для перформативной новой «рамки» этого вечера. Дама от искусства с чудными «субтонами» пропевает дежурные слова еще ненаписанных рецензий (так что писать и страшно, и даже незачем — вы еще не присели, а из-под вас стул-то заранее пинком вышибли).

Хотя… ведь неправда все это. Вот просто все — одна неправда и есть. От начала до конца и от конца до начала. Вдоль и поперек всей этой лукавой театральной истории. Только вылетело нечто на сцену — и уже ненастоящее. Душа по истине томится? Нет ее в городке N, а может, и не было.

Спектакль так чудно вписался в александринское убранство: в оркестровой яме живой оркестр, рампа с лампами темной позолоты и суфлерская будка-ракушка. А главное — павильоны, нет, простите, павильончики, будто из той премьеры — первой, здесь же, на этой сцене, в 1836 году. Павильончики уменьшены, обрамлены нарисованным бордовым занавесом и размалеваны так, что сразу и не поймешь — всерьез или для «Кривого зеркала».

Т. Жизневский (Хлестаков).
Фото — архив театра.

Нарисованы даже картинки на стенах — безо всякого стереоскопического эффекта: не висят в тяжелых рамах, а эскизно проступают на плоскости. И планшет внутри этой «коробочки» приподнят, как было когда-то в Александринке (для балета, чтобы ножки балерин мелькали на глазах изумленной публики). Вся эта псевдостилизация в серо-розовой, порой воистину «зефирной» гамме — совсем не страшный гоголевский, а даже милый — «традиционный» театральный обман, чтобы все показалось простенько — как в сказке.

Осип в трактире, дожидаясь барина, сидит на кровати с лоскутным пестрым одеялом, по старинке демонстративно, у самой рампы, лицом в зал. Паричок посерел и растрепан, штаны в «валеночках», а валеночки кажутся лаптями. И по всему видно, как притомился «Иванушка-дурачок»: без обеда, есть вечно нечего и барин непутевый. У народного артиста И. Волкова — роль тихая, почти «возрастная», но проносит он ее с выразительной покорностью, что уж тут поделать, ежели история не заканчивается, даже когда все кончилось — и удаль, и кураж, и нервишки? Простой человек — знакомо поглаживает брюхо в ожидании щей и каши… Этот Осип-«Иван-дурак» ненароком и метасюжетом отдает, и неиссякаемым наивом. Всему цену знает, давно не удивляется, знакомая пьеса не имеет финала: фьюить — лошади готовы, и он невозмутимо умчит с Хлестаковым на той самой тройке, что слышна из-за кулис.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Появление Хлестакова — Т. Жизневского могло бы посоперничать с явлением любого рода звезды в старом и новом формате. Гламурно и замедленно. Поставленное движенье. Испытанная прострация. Пародийная стать. Его кок завит, его «питерский» костюмчик (приготовился поражать родные провинциальные пенаты) сидит отменно. Смущают розовые брючки, но ведь и это нынче модно, а уж как гармонирует с общей «гаммой» и на сцене, и в зале! Кажется, барин — царевич, и долго так кажется. Пока прекрасный Жизневский не покоробит фирменной смесью принца и недоросля, милого заблудившегося простака и уличного хама. Нынешний Хлестаков быстро и грубо пьянеет, гадко сплевывает, не забывая об изяществе всяческих поз и водевильно-хореографических пассов.

«Ревизор» — великая смесь высокой комедии, юркого водевильчика, поэтического языка, фольклорного «кренделька», реальной «бытовухи» и вечной темы. Время здесь летит, едва цепляясь за жизнь, в исконную неразбериху. Пьеса неопределимого жанра и жуткой аляповатости. Так и поставили. Не без купюр. Сменив избыточную разговорность на картинную «Вампуку». Скучать не приходится. При каждой смене «павильончиков» интермедийный занавес (на котором Дворцовая площадь, Александрийский столп с ангелом — вопреки сказанному в своей «Развязке», от «фиги в кармане» совсем отказываться не стали… если только ангел — не фига). Интермедии (или вроде того) — танцующие пары ансамбля с говорящим названием «Ленинградские сеньоры» и еще того круче — поющее трио. Певицы в золотых платьях тщательно поют Глинку, Алябьева et cetera… комично озвучивая соловьиные трели детской (народной) свистулькой. Такая же «клюковка» проникает в спектакль. Маленький «гусар» — театральный фигурант — делает знаки оркестру, подталкивает персонажей «на выход» и даже «наше все», Пушкина, успевает задать, тряхнув кудрями и не стесняясь бакенбардов. Гусар, кстати сказать, поручен актрисе. Так же, как необыкновенно толстый (в соответствии с ремаркой) прилипала и ябеда Земляника.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Умный зритель заметит: какая «мейерхольдовщина»! И поспешит. Здесь все «понарошку». Понарошку тронули классиков. Шкаф выкатили — наподобие знаменитого будуара Анны Андревны из того незабвенного спектакля великого режиссера. Только ведь уменьшили, хоть и обеих дам туда впихнули: и Городничиху, и дочку. А вот под юбку Городничихе Хлестаков голову прятал, почти как Михаил Чехов в «Ревизоре» Станиславского. Городничиха — М. Рослова (актриса с великолепным голосом, пробивающим до самого дальнего уголка зала) напоминает то ли почему-то Раневскую — мачеху из «Золушки», то ли воистину Зинаиду Райх (Городничиха у Мейерхольда) с роскошным декольте. И уж если дать волю фантазии, то и сам Сквозник-Дмухановский (С. Паршин), как нарочно тихий и потерянный, недаром поименован в письме Хлестакова «сивый мерин» — тоже «дразнит» в нарочитом гриме — несчастного толстовского Холстомера с бровями домиком, как у Е. Лебедева в БДТ. Может быть? Ведь горе горькое этот Городничий, уставшая «скрепа». Только все это — меньше «цитаты», больше — беглость водевильчика. Маленькие фишки-радости для знатоков-театралов с обманчивым воображением.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Спектакль — умная шалость большого мастера. Всех предупредили: юбилейный год, четвертый «Ревизор» В. В. Фокина. Впечатляет. Интермедии, павильончики, знатные костюмы и театральные парички, картинные мизансцены в начале действия после каждой перемены. Правильно поданы эффектные места, ведь текст выдающийся, чего стоит начало пьесы с удивительными совпадениями, когда неизвестно, что больше пугает — ревизор или война с турками. И общение налажено — реакции с оттяжечкой, не спеша. А знаменитый финал — «немая сцена»? Стоп-кадр — без страха буквально вторить традициям и авторским советам. Замерли! Красиво расположившись во всю сцену, а вернее — красивенько, как положено, как статуэтки-фигурки, заполнившие волшебную шкатулку — всегдашнюю сценическую коробочку.

И вот, как всегда у Фокина, не вполне ясно, где же та игла, на кончике которой яд для Кащея, мертвящего наши души? Все обернуто бесчисленными театральными «одежками», мишурой старой сказки про «Ревизора», двигающего куда-то сцену и жизнь. В зале хохочут, зритель радуется своему — суверенно рассейскому, что ни с чем не перепутаешь. После такой «тусовки» ночной город кажется особенно пустым и прохладным. Думаешь — что ни говори… пусть местами и скучнело, как во втором акте, а все же… Радостно в ладоши похлопать и махнуть этой сказке рукой — то ли в знак приветствия, то ли, наконец, на прощанье.

Перед началом второго акта вся творческая «команда» «Ревизора» пела, выстроившись на авансцене, «Боже, царя храни» так, что хотелось обернуться на императорскую ложу. И вместо самого Федора Шаляпина (знаменитый реальный случай, который великому певцу не простили) теперь то ли Бобчинский, то ли Добчинский (оба похожи на тряпичных кукол в полосатых штанишках) ничтоже сумняшеся пал на колени.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

«Шалости» Фокина, собственноручно, видимо, переписавшего «Развязку»: подмены, обманки, «одежки» разбегающихся смыслов — все это кажется опять по-нашему. Все в духе Города — посреди всеобщего обмельчания, поиздержавшейся сказочки — по-прежнему роскошного и недоброго Города-театра, очевидно (навсегда?) скрывшего свой яд, мол, ищите сами.