«Пушкинский дом». А. Битов.
Театр «Мастерская».
Художественный руководитель постановки Григорий Козлов, режиссеры Сергей Паньков, Дмитрий Хохлов, Сергей Агафонов, Елена Левина и Серафима Крамер, художник Мария Гросс.

Все умерло.

От замысла-2019 до итогового воплощения «Пушкинского дома» в «Мастерской» прошло 7 лет. В очередной раз доказано печально-очевидное: театр — дело скоропортящееся, а время — не морозильная камера и не погреб, замыслов не сохраняет. Театр живет только сегодня, играя про «сейчас» и здесь для тех, кто сейчас и здесь готов отразить сцену, став для нее зеркалом.

Сцена из спектакля.
Фото — Стас Левшин.

Но 14 февраля 2026 года вместо живого премьерного спектакля, в котором огромная посмертная маска Пушкина, имеющая непосредственное отношение к роману Андрея Битова, нависала над сценой со стороны арьера, — по сцене ходило-бродило что-то совершенно неживое.

Попробуем диагностировать.

С того вечера, как, поминая Андрея Битова в «Мастерской» (про это можно здесь прочесть, повторять не стану), несколько человек, и я в их числе, набрели на идею устроить по роману Битова режиссерскую лабораторию и попробовать подобрать разные молодые, экспериментальные ключи к выдающейся, но не театральной прозе, — в сущности, прошли века, а не семь лет.

В 2023-м под руководством Алексея Крикливого пять режиссеров выпускного курса Г. М. Козлова (Сергей Паньков, Дмитрий Хохлов, Арина Гулимова, Елена Левина, Серафима Крамер) попробовали приложить себя к тексту, а текст — к себе в форме лабораторных штудий. В каждом отрывке были разные Левы, Митишатьевы, Фаины, режиссерам явно мешала любовь к фабульности, но два наиболее удавшихся куска (Арины Гулимовой — возвращение деда, и Серафимы Крамер — дуэль, тогда там играл Евгений Шумейко) давали надежду: мол, если единая режиссерская воля определит магистральную тему и объединит в волнующе-актуальный концепт всех этих разных Одоевцевых, может получиться содержательное произведение. Или — напротив, почему бы и нет — может остаться один сквозной исполнитель роли Левы, а других будет много… Или все будут по одному… Или пять Левушек вступят в неформальные сценические отношения из разных глав своего жизнеописания, образовав полилог… Явно нужна была генеральная тема, в связи с которой театр берется за роман Битова. Потому что увлеченность самих молодых режиссеров романом так уж очевидна не была, как и их размышления…

Сцена из спектакля.
Фото — Стас Левшин.

Пошло еще два года, по нынешним меркам — почти век. И хотя правильнее, наверное, было бы полработы не завершать, — спектакль формально доколотили, назвали по-прежнему «лаборатория», хотя ничего лабораторного там так и нет, все режиссеры выглядят на одно лицо (что поразительно) и пишут одним почерком. По дороге потерялась Арина Гулимова, кусок о встрече Левы с дедом остался, но подписан теперь Сергеем Агафоновым. Он стал хуже, даже Алексей Ведерников играет деда совсем не в свою силу.

Но главное — пока два года собирались, материал окончательно утратил смыслы, разошедшись со временем.

Нет, ну нет сегодня в нашей реальности этой битовской проблематики. Нет тщедушного интеллигента-конформиста Левы Одоевцева, работающего в Пушкинском доме, нет его жизни — на фоне тоски советского застоя. Нет сегодня аналогий с великой русской литературой, названиями из которой иронически поименованы главы романа. Другие «герои нашего времени», другие «отцы и дети» и «война и мир» тоже, знаете, другие. Нет проблем деградации отечественной культуры в том дискурсе, что написан в 60-е Битовым. Не может уже быть никакой дуэли Левы Одоевцева и Митишатьева, интеллигента и хама. Все кончилось. С гопником, делающим административную карьеру, сегодня опасно не то что разговаривать, а даже встречаться на улице: убьет безо всякой дуэли.

Исчезли все эти Левы с их вполне мелкой рефлексией, но рефлексией. И дети Левы уж состарились. И внуки уехали через Верхний Ларс и читают там «Грузинский альбом» Битова… Короче, все умерло, проблемы схлопнулись, закончились не только дуэли, хотя бы пародийные, но даже дискуссии закончились. Какие дискуссии под дулом пистолета потомков Митишатьева? А условный Лева (образ) со своей стертой виной сидит как типическое явление на исторических нарах, и ему как-то не до дискуссий о судьбах русской интеллигенции, раскиданной по свету. Разве что история предательств (отец Левы отрекся от деда и сделал карьеру на критике его школы, Лева — от отца, чтобы подружиться с дедом, но дедом же и проклят) брезжит как та, на которой нынче что-то можно было построить… А уж кого там Лева любил (Фаину) и не любил (Альбину) — какая разница, не про то роман, шестидесятнические юбки колоколом — точно не тема…

Сцена из спектакля.
Фото — Стас Левшин.

Не стало и проблемы разрушающейся культуры, которая так волновала нас в связи с романом в пору, когда Г. Черняховский ставил «Пушкинский дом» в Щукинском училище в 1990-м (я не раз писала об этом, страшно увлекалась, текст, написанный в доинтернетную эпоху, приводила здесь, — на уход Андрея Георгиевича Битова). Тогда, в 1990-м, восстанавливались мосты культуры от деда к нам, возвращались имена, но во фраки приобретенного дворянства тогда опасно рядилось освободившееся плебейство… Нынче в моде онучи и скрепные армяки, плебейству как раз подходящие, а тогда в ходу были плохо пошитые фраки. Страна осыпалась настоящей штукатуркой, и роман Битова помогал осознать себя в Пушкинском доме — культуре. Это все были проблемы животрепещущие, больные, наши… Как виртуозно вертел, насиловал Борис Каморзин-Митишатьев белый рояль — центр сценической композиции в том студенческом спектакле щукинцев! А сейчас? Будущее время вообще-то фактически отменено, а прошлое изымается из библиотек, как во времена молодости деда Одоевцева… Поговорим о настоящем? Сегодня, сейчас, здесь.

Про что ставить?

С нынешним спектаклем произошла ситуация как бы пародийная, «кривозеркальная» относительно самого романа — истории возвращения деда Одоевцева. В романе, если кто помнит, реабилитированный великий филолог Модест Одоевцев возвращается в Ленинград из лагерей. Он оскорблен реабилитацией, выписанной ему просто так, без принесенных извинений. Он гордо считает, что сидел не по ошибке, а за позицию, — так пусть новая власть признает теперь правоту этой позиции! Но главное в другом. Вернувшись в Ленинград, в другое историческое время, двадцать лет спустя, старший Одоевцев не приживается в изменившейся действительности. Он ей не нужен так же, как она ему, — и дед уезжает обратно на поселение, где правила жизни ему ясны.

С. Агафонов (Лева).
Фото — Стас Левшин.

«Кривозеркальность» ситуации в том, что нынешний спектакль приехал в сегодня на поезде, давно выбившемся из расписания. Приехал туда, не знаю куда, да и себя ни черта не понимает. В результате текст выглядит графоманским, проблемы неясными, актеры (что непривычно для «Мастерской») играют посредственно, приблизительно. Причина абсолютно понятна: они не объединены, не заражены ТЕМОЙ, а только так и можно аранжировать этот роман. А тема ушла, осталась голая фабула. Сами понимаете, играть «Пушкинский дом» как фабулу — или глупость, или самоубийство.

Видимо, сам театр это понимал. И пытался найти выход. Прозрачные тюли художника Марии Гросс, сквозь которые просвечивает прошлое (несвежий сценографический прием с длинной бородой), выходом точно не стали, как не стали им и прозрачные письменные столы, превращающиеся иногда в разводящиеся мосты (красиво, но что дальше?). Времена не просвечивают друг в друге.

Про что играем? Подозреваю, что художественное руководство Г. Козлова концептуальной функцией озабочено не было, по крайней мере, из спектакля это не вычитывается. Тем не менее, нужно было чем-то скрепить куски разных режиссеров и придать им «позу, располагающую к философскому разговору» (или как там у Шварца в «Тени»?).

Гипнотизирующее слово «постмодернизм» призвало на сцену автора. Хотя, убей, не понимаю, почему «Пушкинский дом» считается постмодерном, а не классическим романом-дискуссией имени Бахтина, тем более, что в постмодернизме автор вообще-то умер, а Битов в романе вполне жив. Итак, взяли автора. Догадайтесь, где?

В театре «Мастерская» шел когда-то спектакль «Молодая гвардия» режиссеров Максима Диденко и Дмитрия Егорова (тоже попытка впрячь в одну телегу разные театральные системы, но она точно была концептуальной). Одна из линий того спектакля — судьба писателя Александра Фадеева. Его играл Максим Фомин. Автор переживал, рассуждал, вступал в отношения с собственным замыслом, а в интерактивные — с залом. Потом стрелялся… А в третьем акте того же спектакля мы попадали в современный Краснодон, и Ксения Морозова в роли экскурсовода обозревала видеомемориал…

Сцена из спектакля.
Фото — Стас Левшин.

Решив собрать битовский роман если не темой, так хотя бы персонажем, поскребли по сусекам — и драматургической «скрепой» якобы лабораторного спектакля «Пушкинский дом» оказался уже бывший в употреблении писатель. В данном случае Битов, но это все тот же, практически не изменившийся в лице Максим Фомин. Даже интерактив писателя с залом присутствует… Рядом в закромах залежался еще и экскурсовод, вытащили и его, причем — что поразительно — ту же самую Ксению Морозову, не изменившуюся со времен «Молодой гвардии». В прологе спектакля, еще в фойе, она, названная Хранительницей, излагает историю Пушкинского дома — учреждения, но дальше удивительным образом она становится соавтором Автора и начинает произносить авторский текст романа. Автор же внезапно становится Левой в сцене встречи с дедом, и Фомин острохарактерно изображает юного героя в нелепой ушанке… И тут я вовсе теряю нить хоть какой-то структуры и перестаю окончательно ловить законы сценического повествования. Кто кому автор, кто кому Лева, кто кому экскурсовод?..

Подключая магическое «если бы…», можно вообразить, что при сложносочиненной идее «Пушкинского дома» все пять Одоевцевых могли бы стать полифоническим хором и рассказать о пути компромисса и малодушия. Но сейчас они никак не связаны, и прекрасный юный Лева (Даниил Щипицын) — просто мальчик, а пожухлому Леве — Сергею Агафонову почему-то в момент дуэли лепят пушкинские бакенбарды… Его пародийное замещение Пушкина при этом никак не отыграно ни в одной из глав спектакля.

Можно вообразить, как — при другой продуманности сценических ходов — в «Пушкинский дом» могло ворваться тяжелое застойное время. Однажды зазвучавший Высоцкий («Лукоморья больше нет») и однажды возникший Бродский — слишком жидкий контекст. Вообще все здесь — поврозь, все — случайно, не стянуто в конфликтную мысль. Например, внезапно экскурсовод (очень, кстати, неточно) рассказывает о книжке Битова и Габриадзе «Пушкин в Испании» и играет с залом в «угадайку»: а вот что мог делать там поэт, если бы попал в эту страну… На экране — рисунки Резо, но без остроумных подписей, в которых весь смак. Почему вдруг это, а не «Метаморфозы», почему вообще возникает побочная тема битовского пушкиноведения, кто из зала что понимает?..

Сцена из спектакля.
Фото — Стас Левшин.

В предисловии к роману Битов писал, что структура романа-музея предполагает его прерывистое чтение: например, можно отвлечься на свежую или несвежую газету, а потом продолжать, словно и не прерывался. Он предполагал «разборы и размышления», говоря катенинскими словами.

Хотелось бы. И разборов. И размышлений. Но 14 февраля 2026-го на сцене была обнаружена пожелтевшая газета с неясными и точно устаревшими изобразительными материалами…

«Все меры превзошла теперь моя досада», — сказал Сумароков, выходя из зала. Сама слышала.

«Все единично, ничего нельзя подделать: интонацию, звук, голос…» — ответил ему в дверях невозмутимо-печальный Битов…

И они пошли по ветреному мосту через Неву. Дул ветер, «он утюжил город, а следом за ним, по лужам, шел тяжелый курьерский дождь…».