В доковидные времена на петербургском культурном форуме обещали выступление Гнеушева. Это было скрытой сенсацией, и все, кто знал, о ком речь, до отказа заполнили небольшой зал. К тому времени он давно был не на гребне волны, почти перестал ставить, и в общем любопытстве был и мелкий интерес к тому, что же стало с этим великим мастером, о котором теперь так мало слышно.

Валентин Гнеушев.
Фото — Кирилл Зыков.

Гнеушев пришел, приехал из Москвы, что было уже чудом. И стал рассказывать. Но не о режиссерских приемах в жанре жонглирования, как это было записано в программе. Гнеушев понесся на волнах своей поразительной фантазии, его скачущая мысль металась от цирка к театру и обратно, от частностей к целому, и все это с поразительной проницательностью, афористичностью, саркастическим юмором. И в какой-то момент он заплакал. Заплакал, рассказывая историю великой советской воздушной гимнастки, которая потеряла любимого на войне и в память о нем больше не вышла замуж. Эта глыба Гнеушев плакал перед доброй сотней человек, не в состоянии пережить человеческую драму. Рассказ о далекой неслучившейся любви превращался в манифест о его собственном понимании любви. Человек, находившийся почти два десятилетия в статусе мега-звезды цирковой режиссуры, воочию явил всем любопытствующим — прежде всего он личность тончайшей человеческой настройки.

Гнеушеву при жизни говорили, что он гений. И это была истинная правда. Он, словно комета, с бешеной скоростью и дивным сиянием пронесся над цирковым миром и прошил его навсегда и бесповоротно. Цирк дю Солей еще только вставал на ноги, а Гнеушев уже придумывал свои невероятные, всегда узнаваемые номера и грандиозные спектакли. Европейский «новый цирк» еще качался в колыбели, а Гнеушев уже знал, что будущее — за поэтическим цирком, где трюк обязательно должен становиться метафорой.

Валентин Гнеушев.
Фото — Виктор Чернов.

На заре 1980-х его видение цирка ломало устои. На фестиваль «Цирк завтрашнего дня» в Париже приезжал жонглер Владимир Царьков с номером «Красный Арлекин», и вдруг оказывалось, что придуманная Гнеушевым дробная пластика в точности ложится на траекторию отскока кольца. Для воздушного полета, своих хрестоматийных «Перезвонов», он выбирал невероятную в цирке музыку Валерия Гаврилина, и от строгой, отрешенной пластики артистов и невероятных трюков веяло эстетикой абсурдистов. Гнеушев считал цирк искусством высоких философских обобщений и придумывал его именно таким — со сквозной драматургией каждого номера, со сложным идейным содержанием и разветвленной системой ассоциаций. Но содержательный концепт не был главным в его видении. Как режиссер он шел через ритм, пластический рисунок, визуальный образ. Его цирк мог не обладать умозрительной идеальной красотой или блестящим исполнением трюков. Он должен был завораживать. Когда Геннадий Чижов исполнял свой номер ручного эквилибра, а по его телу бегала дрессированная крыса, зал переставал дышать от восторга. Когда Евгений Пимоненко своими большими руками отправлял в воздух кольца своего жабо, казалось, что все Пьеро мира освобождаются от постылого воротника.

В том цирке, который он любил и создавал, оказались и Мейерхольд с его идеей синтетического артиста, и Евреинов с театрализацией жизни, и Вертинский — любимый его артист — с вечной эстетской иронией. Мир, именно что весь мир — и Европа, и Америка — ахнул и лег к ногам великого режиссера, визионера, намного опередившего свое время. На долгие годы имя Гнеушева стало гарантией грядущего открытия — артиста, пластического решения, мизансценических ходов, сочетания цвета и света. Современное мировое искусство, а уж Цирк дю Солей в первую очередь, не были бы сегодня такими, какие они есть, если бы не было Гнеушева.

Валентин Гнеушев.
Фото — архив режиссера.

«Впереди любого слова жест», — говорил он. И с таким взглядом, точнейшим образом отмерявшим градус и траекторию движения, он оказался востребован в театре, и в кино. Из главных вершин — пластика в первой версии «Служанок» Романа Виктюка. Но были и Театр на Таганке, «Современник», Ленком. И был легендарный фильм «Курьер» с пластикой от Гнеушева, после которого в стране развернулась настоящая эпидемия брейк-данса.

Когда-то я спросила Валентина Александровича, есть ли у него видеоархив всего, что он создал. Оказалось, что нет. «Мне это не надо, пусть другие собирают», — отмахнулся он. И в этом тоже был Гнеушев: то, что создано, — уже прошлое, а его интересовало будущее. Цирк благодаря ему развернулся и двинулся в другом направлении, но разве это важно… Важнее было придумывать дальше, не останавливаться, творить.

Его квартира в Кривоколенном переулке всегда была завалена то стопками вытащенных откуда-то фотографий, то рисунками будущих проектов, то какими-то вазами или кристаллами, которые должны были стать реквизитом новых номеров. Он репетировал, придумывал образы, фантазировал вслух. И во всем, что он делал, было много от нетерпеливости гения. Гения неудобного, требовательного, безапелляционного. Гения, который не может не двигаться вперед, даже если мир стал равнодушен к нему. Который люто ненавидит глупость и серость. Для которого творчество — это единственно правильное времяпрепровождение.

Мы делали с ним книжку. Он хотел ее увидеть, придумывал, отбирал фотографии. Десятки часов бесед на протяжении более чем двух лет были и испытанием, и радостью. Испытанием, потому что в оговоренное время могла вклиниться какая-нибудь репетиция прямо у него дома. И пришедший артист дрожал от волнения просто от факта, что с ним репетирует сам Гнеушев. Или в квартиру заходил какой-нибудь ценный гость, и этот визит был сродни поклонению божеству. Для кого-то он создавал номера, катапультировавшие артистов на цирковой олимп. Кому-то придумывал сногсшибательный стиль и манеры. Кто-то любил его страстной любовью даже спустя годы. Кто-то, насмерть поссорившись, приходил мириться.

Михаил Барышников и Валентин Гнеушев.
Фото — архив режиссера.

А моя радость была в том, как он говорил. Афористичный, чертовски наблюдательный и проницательный, он сходу выдавал емкие истины. Мемуарный стиль бесед превращался в концептуальный разговор о сути цирка, театра, о взаимосвязях художественных форм и идей, о методе наблюдений, об особенностях sensibilite артистов.

И мало-помалу проступало то, как маленький мальчик из Нижнего Тагила смог завоевать весь мир. Как он дрался на улице со старшими мальчишками, собирался стать поваром, прыгал с парашютом. Как оказался на лавочке с Михаилом Бахтиным и надолго положил под подушку «Гаргантюа и Пантагрюэль». Как выступал в студии Гедрюса Мацкявичюса, учился в цирковом училище, а потом возил на работу своего учителя Сергея Каштеляна. Как подменяя на дежурстве сторожа в музее Маяковского надел ботинки поэта. Как раз за разом переслушивал «Кольцо Нибелунгов», а потом сделал номер «Журавли». Как отказался работать с Цирком дю Солей и открыл на Бродвее «Цирк Валентин». Как ценил хорошие сигары, жил на полную катушку, а заодно выигрывал все престижные цирковые призы. Как он любил свою маму и красавицу жену.

Он рассказывал много личного, но в нежности его интонаций и деликатных формулировках проступал тот чувственный, тонкий Гнеушев, который перед сотней человек мог заплакать от неслучившейся чужой любви.

Свою книжку он хотел назвать «В тени своих ошибок… я отдыхаю», и в этом был его мудрый взгляд, в том числе, и на свою жизнь. Когда рукопись была готова, он так и не вычитал ее. Потому что не хотел ставить мистическую точку, завершавшую его путь. Творчество не должно иметь точки, пока жив человек.

Валентин Гнеушев.
Фото — Валерий Левитин.

Как-то я спросила его, в чем смысл жизни. Вот что он сказал: «Скажу чужими словами, но они мне нравятся. „Быть радостным — это необходимость и долг“. Это у Маркеса написано. Смысл жизни в радости. И это я говорю тебе сейчас, когда меня мучают люди, устройство мира, любовь. Я никогда не откажусь от радости. Надо радоваться всему. Радоваться похоронам — наконец-то умер человек».

Дорогой Валентин Александрович, мы с Вами совпали сразу, и не только в том, что есть смысл жизни. Будет трудно радоваться без Вас. Но у меня нет сомнений, что в том мире, куда Вы отправились, Вы уже сочиняете свой великий цирк, он прекрасен, он тот, который я люблю больше всего.