«В ночь лунного затмения». М. Карим.
Башкирский государственный академический театр драмы им. Мажита Гафури.
Режиссер Айрат Абушахманов.

После нашумевшей «Буренушки» по роману Т. Гариповой главный режиссер Башкирского государственного академического театра драмы имени Мажита Гафури, заслуженный деятель РБ Айрат Абушахманов выпустил спектакль по легендарной трагедии Мустая Карима «В ночь лунного затмения». Он продолжает тему возмездия и покаяния, начатую в спектакле-эпопее «Буренушка», переплетенную с мотивом свободы личности, который когда-то так смело был заявлен режиссером в спектакле «Пролетая над гнездом кукушки» (2006) по роману Кена Кизи.

Сцена из спектакля.
Фото — Роман Шумнов.

Впервые пьеса Мустая Карима «В ночь лунного затмения» была поставлена в Башкирском театре драмы имени Мажита Гафури в 1964 году (режиссер Шаура Муртазина, художник Галия Имашева). С тех пор история о кочевой семье, произошедшая два с лишним века тому назад, не сходит со сцен не только башкирских театров, но и театров других тюркских народов и стран Центральной Азии. Более того, режиссеры неоднократно обращаются к трагедии классика национальной драматургии, будто вновь и вновь пытаясь найти ответы на вопросы, скрытые в пьесе, словно трагедия эта выражает каждую эпоху по-своему. Айрат Абушахманов спустя годы также вернулся к «Ночи…» и поставил новую версию пьесы — абсолютно беспощадную по трагическому ощущению, современную по звучанию и изумительно красивую по форме.

Режиссер возвращает трагедию к ее родовой сущности, к первоистокам: он ставит башкирскую пьесу в стилистике древнегреческого театра с элементами театра восточного, где главным действующим лицом становится хор, которого в пьесе нет. Художник спектакля — бессменный сподвижник режиссера, заслуженный деятель искусств РБ Альберт Нестеров — создает монументальное пространство, широко распахнутое вширь и в глубину. В центре, на возвышении установлен самый настоящий трон — место обитания Танкабике, символ власти и духовного рабства. До начала театрального действа, по обычаю древнегреческого театра, режиссер дает зрителю выслушать пролог. Хор, одетый в серые брючные костюмы и стилизованные халаты со спущенными на лицо капюшонами, неспешно вводит зрителя в пространство трагедии. С одной стороны, хор — это обезличенная масса, постоянно присутствующая на сцене, превращающаяся то в народ, то в толпу, то в слуг; с другой — это образ рока, знающий наперед исход событий, отстраненно наблюдающий за жизнью земных людей и хладнокровно распоряжающийся их судьбами. У хора сложная миссия — многоголосное пение без инструментального сопровождения. Заставить драматических артистов безупречно петь а капелла — задача не из простых. Для этого из Казахстана была приглашена Анель Сиргебаева, хормейстер одного из лучших казахстанских театров — «Жастар», получившего известность благодаря своим мощным хоровым исполнениям. Положенный на музыку композитора Рамиса Хакимова текст Мустая Карима в исполнении артистов башкирского театра зазвучал по-новому: свежо, эффектно и величественно красиво.

А. Юмагулов (Дервиш), С. Буранбаева (Танкабике).
Фото — Роман Шумнов.

Танкабике — народная артистка РБ Сара Буранбаева появляется из-за кулис в белой сорочке. Голова ее также покрыта белым платком. Волевой поступью она подходит к авансцене, где начинается утренний ритуал одевания, превращающийся в церемонию облачения в костюм правительницы рода. Две прислужницы из хора сначала омывают ей лицо, руки, а затем надевают на нее нагрудник с длинными поясами, с помощью которых утягивают талию. Поверх сорочки следует длинное светлое платье; рукава и талию снова затягивают красными канатами. Вслед за этим актрису облачают в тяжелый национальный черный камзол, который таким же образом украшают различными громоздкими аксессуарами: налокотниками, увесистым нагрудником алого цвета. И только потом на голову надевают традиционный башкирский элемент замужних женщин — кашмау, поверх которого голову покрывают огромной меховой шапкой, в два и даже три раза больше традиционных головных уборов. Режиссер вместе с художником утрируют, укрупняют образ башкирской байбисе до гротеска. Но это еще не все: у трона на нее накидывают объемный тулуп/шапан из грубой утепленной ткани, в котором Танкабике становится похожа на куклу. Она не может двигаться: руки, вдруг ставшие маленькими, безжизненно вытянуты вдоль туловища, загримированное выбеленное лицо мертвенно неподвижно. Весь процесс одевания длится 10 сценических минут! Режиссеру важно было показать, как одержимость властью, богатством и слепая преданность ветхим законам превращают человека в манекен. Вся эта одежда олицетворяет непосильный груз, который ложится на хрупкие женские плечи, с чем Танкабике в итоге не справится: в моменты трудного выбора она будет скидывать тулуп, но снова возвращаться на свое центральное место, ибо другого пути не ведает.

Таким же монументальным предстает и образ Рыскул-бея в исполнении народного артиста РФ и РБ Хурматуллы Утяшева, появляющегося в подобном еляне/тулупе, в массивной песцовой шапке и с густой бородой до пояса. Жадность и богатство бея гиперболизированы, шаржированы. Пародийное изображение богачей и карикатурное преувеличение сильных мира сего, а также представителей устаревших канонов, как аксакалов, представлено, чтобы выделить живые и настоящие лица детей.

Сцена из спектакля.
Фото — Роман Шумнов.

Контрастным противопоставлением миру беев и образу Танкабике являются ее семнадцатилетние сын Акъегет (Линар Баитов) и невестка Зубаржат (Сабина Киреева). В легких рубахах и платье, охваченные опьяняющим чувством первой любви, они свободно парят по огромной сцене, перебегая по планшету босыми ногами вдоль и поперек, не подозревая о затаившейся опасности в образе матери, тенью расположившейся по центру сцены. Хрустально чист и непорочен образ Шафак (Лилия Сагитова) — этой вечной невесты в прозрачном и струящемся платье, смиренно склоненной с кумганом перед могущественной Танкабике. Ее тонкий и нежный голос звучит также диссонансом напыщенному, громкому голосу свекрови. Когда приходит весть о смерти мужа, на одну руку Шафак надевают кроваво-красный рукав от мужского еляна — все, что осталось от Юлмурзы, которого сразу же после свадьбы забрали на войну. Так и будет Шафак, обнимая оставшийся от мужа рукав, похожий на руку, с которой содрали кожу, словно подбитая птица с одним крылом, безжизненно семенить по сцене, ища любви и пощады.

Если в предыдущих версиях «Ночи…» трагедия постепенно заполняла пространство спектаклей, двигаясь «от счастья к несчастью», то в этой постановке трагический дух ощущается уже с первых секунд, где грозный и тиранический образ Танкабике предвещает беду. Даже аксакалы, издающие чудовищный закон, выглядят карикатурными, ибо не они делают выбор — они всего лишь винтики машины. Выбор делает Танкабике. В такой интерпретации пьесы меняется традиция исполнения роли Дервиша — главного антагониста Танкабике, который в большинстве случаев показывался как некая угрожающая сила, приносящая с собой бедствие. В исполнении Айсыуака Юмагулова Дервиш вызывает не страх, а, напротив, сострадание. Вот он появляется на сцене, босиком, в лохмотьях, опираясь на посох; лицо его изнурено и вытянуто от усталости, слабые ноги еле волочатся по земле. С облегчением скидывая с себя тяжелую ношу, пересохшим от жажды горлом он отвечает на расспросы Диваны (заслуженный артист РБ Юнир Куланбаев). Айсыуак Юмагулов играет Дервиша измученным скитаниями и усомнившимся в существовании Бога. Это трагический герой, находящийся в состоянии экзистенциального кризиса, осознавший всю бессмысленность своего пути, утративший веру, опору и смысл жизни. В нем нет ни света, ни мудрости, речи его формальны — одна только усталость и бессилие. Лишь вода, которой Шафак омывает его ноги, словно возвращает Дервиша к жизни. Он вдруг оживает и, может быть, впервые за всю свою долгую жизнь смотрит на женщину. И тут возрождаются былые силы, желания, а вместе с ними — злость и обида за то, что упустил свое время. Эх, если бы возможно было все вернуть!.. Актер создает глубоко трагический персонаж с внутренней рефлексией и психологизмом.

Л. Баитов (Акъегет), С. Киреева (Зубаржат).
Фото — Роман Шумнов.

Замечательно, по-шекспировски, сделана «сцена мышеловки», когда Дервиш раскрывает тайну Танкабике. Она неподвижно, как памятник, сидит на троне. Дервиш вместе с хором с помощью пантомимы и пластики (хореограф — народный артист РБ Ринат Абушахманов) разыгрывает историю давно минувших дней, раскрывая грех Танкабике, о котором знает только он. Танкабике сбрасывает тулуп. Пространство сцены погружается в мертвенно-черный цвет (художник по свету Сергей Гаевой), освещается — сначала ледяным, пронзительно холодным, а затем золотым светом — лишь центр сцены, где на троне остается тулуп, а Танкабике исчезает. Таким образом, сброшена маска сильной и непорочной женщины, снят маскарадный костюм. А далее начинается самое важное в пьесе Мустая Карима — сцена исповеди Дервиша и борьбы двух противников, великолепно сыгранная актерами. Танкабике Сары Буранбаевой неожиданно возникает из-под трона: больше не госпожа и не правительница, а обыкновенная женщина, взывающая к Дервишу о пощаде. Но Дервиш уже встал на путь зла: он давно восстал против Бога. Актер убедителен и точен в передаче внутреннего содержания персонажа, раскаивающегося в том, что прожил жизнь зря: ради чего жил? Ради чего страдал? Дервиш Айсыуака Юмагулова раскидывает руки, мечется по сцене, кричит от распирающего отчаяния и даже плачет, но ответа нет. Режиссер не осуждает героя — он его жалеет, и это чувствуется в игре артиста, который показал нам не картонного злодея, а глубоко несчастного человека со всей сложностью его распадающейся души.

Что касается луны — центрального образа пьесы, — то она представлена в спектакле в виде свисающих с колосников канатов на заднике сцены, похожих на человеческие кости. Луна имеет свою световую партитуру и характер — холодное и безжизненное ночное светило в бескрайнем небе, веками равнодушно наблюдающее за людьми. Ее затмения ничего общего не имеют с представлениями и суевериями людей, ведь это всего лишь движение планет. А затмения случаются в душах людей. Правильно говорит Дивана: «Рабы на земле». Кажется, что в этом злополучном, фатальном мире нет ни света, ни спасения. Даже благородный и статный Ялсыгул (Айдар Шамсутдинов), воин, прошедший не одно поле боя, где потерял руку и глаз, помогающий и оберегающий молодых, не способен спасти всех, ибо мир, где мать отправляет своих детей в степь на съедение волкам (а в спектакле именно она дает последнее указание), изначально обречен на гибель.

Сцена из спектакля.
Фото — Роман Шумнов.

Финал спектакля завораживающе прекрасен и, как в лучших спектаклях Айрата Абушахманова, несмотря на трагедию, оптимистичен. Хор геометрически точно выстраивается по бокам сцены, обезумевшая Танкабике падает на пол — в ее душе наступает затмение, а на троне теперь возвышаются тонкие фигуры изгнанных Акъегета и Зубаржат как вечные символы стремления души к свободе. Ибо человек, по мысли известного философа-экзистенциалиста, обречен на свободу.