«Дядя». С. Саксеев.
Театр МТЮЗ (Москва).
Режиссер Петр Шерешевский, художник Анвар Гумаров.

Петр Шерешевский сегодня входит в число самых интересных и модных режиссеров, работает он много и интенсивно: только за прошедший год у него вышли «Три» в Камерном театре Малышицкого (премьера в самом конце ноября 2024-го), «Натан Мудрый» в театре «Шалом», «Винни-Пух и все-все-все», «Улитка на склоне» и «Дядя» в МТЮЗе. Если учесть, что тексты для своих спектаклей он сочиняет сам, нельзя не признать, что режиссер находится в очень хорошей творческой форме.

Сцена из спектакля.
Фото — Елена Лапина.

Сложились очень узнаваемые приметы стиля Шерешевского. Все спектакли 2025 года (да и прошлых лет) поставлены по классическим сюжетам. При этом сюжеты, как правило, сильно переписаны — почти всегда поверх старых текстов сочиняются новые, с отдаленным намеком на исходные. Времена смешиваются, действие переносится из одной эпохи в другую, при этом нет ни исторической определенности, ни сиюминутности, сохраняется дистанция. Очень характерны для спектаклей Шерешевского экраны, причем ему важно, чтобы на экране не просто был передан крупный план или показано что-то из происходящего в не совсем доступной зрителю части сцены, как это обычно бывает, но и возникла определенная структура кадра, фотогения изображения. Не обходятся его спектакли и без многочисленных цитат — музыкальных, визуальных, кинематографических. Пространство многопланово, композиции многофигурны, сюжеты разветвлены, классические правила драматургии нарушены, ассоциации, аллюзии, смена стилевых регистров — все это наследие модернисткой эстетики активно использовано.

Чехов в театре Шерешевского за это время возникает дважды — названия пьес «Три сестры» и «Дядя Ваня» секвестированы до первого слова. Говорят, будет трилогия, поскольку в Камерном театре Малышицкого уже репетируют «Вишневый сад», вот только не знаю, какое слово останется на афише, я бы предпочла «Вишневый» — это загадочнее, но предполагаю, что Шерешевскому будет ближе «Сад» — с намеком на целый каскад ассоциаций. Вообще-то провести параллели можно с чем угодно, как и предложить концепции самые разные — на этом строится современное искусство. Искусство классическое создавало одно произведение для всех, каждый зритель должен был разгадывать смысл, заложенный автором. Современное искусство создает произведение, в котором потенциально предполагается столько смыслов, сколько найдется желающих их воспринять. Спектакль «Дядя» в МТЮЗе вызвал очень сильную волну описаний, эмоций, восхищения. Щедро позволив посетить премьерную серию постановок многим профессиональным критикам и любителям театра, МТЮЗ буквально спровоцировал многообразие одобрительных отзывов, а в зале после каждого спектакля не смолкали овации. Но вот интерпретаций я почти не обнаружила.

Сцена из спектакля.
Фото — Елена Лапина.

Как и в спектакле «Три», Шерешевский взял из чеховской пьесы некоторые общие мотивы да имена героев. Профессор Александр Серебряков стал известным киноведом, редактором журнала о кино, куратором кинофестиваля в сложных обстоятельствах. Смена профессиональной сферы продиктована не столько потерей литературой главенствующей роли в общественном сознании (важнейшим для нас давно является кино), сколько желанием включить в ткань спектакля столько киноцитат и кинообразов, сколько режиссеру потребуется. Серебряков (в исполнении Игоря Балалаева) постоянно читает лекции о кино — занятие, понятное дело, уже давно маргинальное и малопочтенное, впрочем, делает он это интересно и даже вдохновенно. Его молодая жена Елена (Полина Одинцова) обрела профессию — она сценарист, но очевидно, что ее главное дело — жить при известном муже и обижаться на его родственников. Иван Войницкий учился математике, но не сделал карьеру ученого, а стал торговать помповыми насосами, поскольку кому-то надо было тянуть семью и зарабатывать деньги. Это занятие его тяготит, но зато он может внести в текст спектакля некоторое количество сведений по термодинамике, что Игорь Гордин и проделывает с изяществом и меланхолией. С лекциями по биологии в спектакле выступает доктор Астров (Максим Виноградов), который ради денег работает на скорой помощи, а в свободное время помогает с анализом белков в волонтерском исследовании природы раковых клеток. Соня — логопед в детском саду, но в спектакле с профессиональной стороны не задействована. Еще два персонажа Чехова поменялись более радикально: нянька Марина (ее играет Марина Зубанова) стала матерью Астрова и работает «нянечкой в больнице», а мать дяди Вани превратилась в его сестру-близнеца тетю Машу (Виктория Верберг), женскую ипостась его интеллигентского идеализма.

Сцена из спектакля.
Фото — Елена Лапина.

Все персонажи собираются в доме Серебрякова, чтобы помянуть его покойную жену, но поминки внезапно превращаются в свадьбу. И башмаков не износив, вдовец становится молодым мужем, а его наследница Соня испытывает на себе все роли — от Гамлета до Офелии. Клубок ревности, зависти, легкомыслия, инфантилизма, нарциссизма и прочих мелкотравчатых чувств наматывается весь первый акт. Симпатии к страдающим от взаимной нелюбви и созависимости людям не появляется, хотя все поступки и чувства узнаваемы и человечны. Актеры чувствуют внутреннюю свободу, рожденную в процессе репетиций, ведут себя естественно и органично, местами выдавая сольные эстрадные номера — особенно ярко солируют Виктория Верберг и Игорь Балалаев. Но занавес со сценами из компьютерной игры-стрелялки, опущенный перед антрактом, намекает на развязку не хуже ружья, которому положено висеть на стене в первом акте, и оно, конечно, висит.

Если первое действие погружало в семейные отношения клана Войницких — Серебряковых, то второе действие посвящено идеям. Серебряков читает лекцию о кино про конец света и даже показывает отрывок из фильма Джармуша «Мертвые не умирают», а заодно — подсматривает через киносъемку за Астровым и Еленой, которые уединились в спальне; и мы, зрители, буквально в кадре наблюдаем развязку созревшего драматического конфликта, которая ничего не изменит и ничему не поможет. Дескать, прошло более ста лет, а люди интеллигентных профессий по-прежнему чувствуют себя лишними, никому не нужными, жизнь их проходит, другой не полагается, вера умерла, осталась одна фило-кино-техно-софия, Соня. Зато написаны книги, сняты фильмы, которые становятся все жестче, ироничней, безнадежней. Мертвые не умирают, не освобождают место под солнцем — вот, смотрите, все опять сидят за столом, опять поминают кого-то, и не отличишь, кто живой, а кто нет.

Сцена из спектакля.
Фото — Алина Королева.

Но если в спектакле «Три» чеховские мотивы были вплетены в образ мыслей героинь, определяли их тоску по лучшей жизни, то в «Дяде» не очень понятно, зачем тут Чехов. Главный конфликт чеховских «Трех сестер» в том, что любовь к той условной, надуманной, но такой манящей мечте «в Москву!» и помогает сестрам жить, и в то же время не дает им возможности принять реальность, такую не соответствующую их прекрасным идеалам, — и это точно отыгрывалось новыми героинями, поменявшими профессию, возраст, привычки и адреса. И не важно, что вместо идеальной Москвы — легендарные Марсово поле, Зимний, Летний… а вместо общего отчего дома — съемная квартира. Важно, что сохранялся сбой высокого и низкого.

В «Дяде» для меня не происходит этого волшебного наложения. Я не понимаю природу конфликта между дядями — Ваней и Сашей. Из-за чего вообще происходит это четырехчасовое томление? У Чехова было ясно: дядя Ваня вдруг понимает, что потратил свою жизнь даром, и это несправедливо. Несправедливость в чеховской драме Войницких заключается в том же, что и всегда у него: тонкие и чувствительные проигрывают бесчувственным и наглым, хотя бы потому, что бесчувственные не понимают трагизма существования. Но в спектакле «Дядя» среди ярких сцен и остроумно сделанных эпизодов я не вижу ни пострадавших, ни выигравших. Дядя Саша так же мало похож на выигравшего, как и дядя Ваня. Никто из них никого не любит, но и их никто не любит; разве что сестра Маша, вечно вздыхающая по своему зятю, есть часть души своего брата, которой опереточный красавчик Серебряков как-то особенно дорог… Но что-то я запуталась в этих семейных нагромождениях. Все персонажи одинаково себялюбивы, нарциссичны, раздражительны и не слышат других. Возможно, это и есть замысел — надоело смотреть на бессмысленно ноющих неудачников, они давно зомби, неубиваемые призраки прошлого, замкнутой системы, неминуемо идущей к распаду? Всех утопить? Спектакль «Дядя», скажи-ка, даром преподаватели время на Чехова тратили? Завел нас писатель в трясину мертвящего обмана, завязли мы в болоте болтовни? Дело надо делать?

Сцена из спектакля.
Фото — Александр Иванишин.

В общем, я в спектакле Шерешевского запуталась — слишком много нитей, много направлений, историй, деталей. И в то же время как будто и не хватает чего-то. Какой-то важной, окончательной ноты, на которую театр мне вроде бы и намекает, но очень туманно. Возможно, что это большое умолчание происходит не на спектакле, а вокруг него, и прорваться сквозь него трудно не только мне?