«Игрок Достоевского». По одноименному роману Ф. М. Достоевского и дневникам А. Достоевской (Сниткиной).
Театр на Садовой.
Режиссер, автор инсценировки, художник-постановщик и художник по костюмам Василий Сенин.

Вячеслав Коробицин. Вячеслав Коробицин — вот безусловная удача, победа, событие «Игрока Достоевского» Театра на Садовой, триумф и апофеоз русской актерской школы вообще и мастерской Вениамина Фильштинского в частности. Освоить такую глыбу текста — почти дословно весь роман со всеми его запинками и длиннотами, отступлениями и недомолвками, — и не просто освоить, но присвоить, органично воспроизвести в образе и четыре часа держать ритм фразы одновременно с ритмом сцены, не сбиваясь ни с дыхания, ни с движения, ни с состояния, — если бы это не показывали в театре, это надо было бы показывать в музее. С табличкой «Молодой петербургский артист XXI века». Чтобы потомки думали, что у нас все так могли, и с уважением взирали на столь прекрасное время.

В. Коробицын (Алексей Иванович), С. Грунина (Полина Александровна).
Фото — архив театра.

Режиссер Василий Сенин и актер Вячеслав Коробицин создают такую естественную, но такую неочевидную трактовку главного героя «Игрока». Алексей Иванович — не человек. Алексей Иванович — бес. Мелкий, славный, обаятельный домашний бес. Во-первых, Достоевский без чертей не Достоевский, и это даже и напрашивается, а во-вторых, это объясняет примерно все.

Скажем, статус и положение Алексея Ивановича в генеральской семье. Ибо в русской традиции домашний учитель — существо бесправное, находится между семьей и прислугой где-то чуть пониже приживала и полностью зависит от хозяйской прихоти. А наш-то Алексей Иванович чуть ли не доверенное лицо семьи, ездит с загадочными денежными поручениями по генеральской просьбе, крутит сложные отношения с генеральской падчерицей, язвительно хамит генеральским гостям и в глаза называет благодетельницу бабушкой, хотя она не то что ему, но даже его любимой женщине бабушкой не приходится. Как есть черт, кому еще такое позволено.

Заодно это объясняет название самого романа. Алексей играет в людей. Перемещает, стравливает, дразнит, провоцирует, смеется над их беспомощностью и вмешивается в самые опасные моменты. Только эта игра — с самим собой, и однажды он переходит на следующий уровень и пробует сыграть с судьбой. И проигрывает. Нам так кажется. Потому что он нищ, жалок, бездомен и одинок — однако жив, а значит, игра продолжается, и завтра он идет ставить последние деньги на красное или на нечет, игра не окончена, судьба не выиграла. Хорошо же. Красиво. Внятно.

И как сделано, как исполнено актером Коробициным!.. Глаз не оторвать.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

А вот все остальное вызывает вопросы. «Почему?», «по какой причине?» и «какой же из этого следует вывод?».

Для спектакля режиссера Василия Сенина драматург Василий Сенин написал инсценировку романа Достоевского с вкраплениями дневниковых записей Анны Сниткиной, а художник Василий Сенин построил светлый павильон с французскими окнами, в которые так удобно выходить и из которых так красиво льется свет (художник по свету… а вот и не угадали, Евгений Ганзбург). Павильон мил, безлик и абстрактен, в нем можно колдовать любые сюжеты в любых стилях.

Тройственность авторства Сенина вписывается в концепцию. «Игрок Достоевского» — очевидный триптих. Три акта, три реальности, три состояния, три составные части, три источника. Каждой части — своя эстетика. Первый акт неспешен и традиционен: люди чинно пьют чай и носят свои сюртуки, далее по тексту. Второй акт — жутковатый театр кукол: здесь царит яркая бабуленька, а к отъезду ее, проигравшейся, балаган разгуляется до абсурда — поскачут на деревянных лошадках француз и англичанин, и выйдет, покачиваясь, верный лакей Потапыч в алом кафтане с позументами и тяжелой медвежьей головой. Третий же акт — сплошной недорогой кафешантан с удручающе громкой музыкой, женским визгом и скверными танцами. Экспозиция-кульминация-развязка, Явь-Правь-Навь, день-сон-смерть, жизнь-чистилище-ад и так далее. Три образа Алексея — мелкий бес, демон летящий, демон поверженный. Три образа Анны — неясно зачем, но пусть. В ключевых сценах неизменны три основных действующих лица, и даже если это диалог двоих, третий молча наблюдает в стороне. И вот это повторяющееся «раз-два-три», этот дьявольский вальсок — отличный ход для прочтения Достоевского.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Только постепенно крепнет подозрение: придумать — мало. Хорошо бы еще построить воплощение.

Режиссер задает немыслимое количество правил игры и меняет их на ходу. Начиная с названия — «Игрок Достоевского»: игрок, написанный Достоевским? Игрок в Достоевского? Вариант альтер эго автора? Алексей даже выходит в первой сцене, прикрывая лицо листом бумаги, на лист проецируется хрестоматийный портрет писателя. И это тоже в никуда. Как будто режиссеру стало скучно прорабатывать детали, продумывать логику событий, переводить слова в действие, концепция вброшена — а там как само пойдет, а не пойдет — ему же хуже. И комкаются метафоры, сбивается стиль, размываются образы.

Вот милая стенографистка Сниткина — та самая, которая потом войдет в пантеон писательских жен-страдалиц. Милая барышня, — которую Полина Фетисова играет такой доброй учительницей младших классов, со звонким чистым голосом и однозначным пониманием хорошего, плохого, черного и белого, — приходит к боготворимому писателю помогать в записи нового романа и с ужасом узнает писателя в главном герое. Во втором акте девушка уже выходит в условном образе крупье — настолько погрузилась в диктуемый роман? Захотела себе место в центре внимания автора? Возможно, потому что в третьем акте она появляется в дешевеньком латексе и белых манжетках, бюджетный вариант женщины-кошки, хоть и с прежними модуляциями и движениями ласковой учительницы, но так старалась, так старалась. Вот она кто: авторский голос? Соавтор? Понимающий читатель? Непонимающий читатель? Текст романа они читают по очереди, герой и стенографистка, он — рассказывая, она — с листа, он — изнутри, она — снаружи, и если бы они вступали в какое-то взаимодействие, было бы замечательно, но выглядит это как разгрузка зрительского слуха: чтоб разные голоса звучали.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Марина Солопченко — бабуленька, Петр Семак — генерал. Какие звезды! Какие могли бы быть дуэты и трио с Коробициным. А по факту Солопченко загнана в жесткую форму деревянной куклы с набеленным лицом, неестественным голосом и нелепой походкой, в устрашающем парике и невероятных фижмах. Семак же загримирован до неузнаваемости и лишен какой бы то ни было сути роли, и только ближе к финалу все же пробьется сквозь грим и невнятицу режиссерского разбора и сыграет любовь, отчаяние и бессилие так, как умеет только он, до общего вздоха в зрительном зале.

Остальные действующие лица, не говоря об исполнителях, как будто вообще не интересны режиссеру. Светлана Грунина — Полина вытягивает как может образ из ничего, наслаивает на текст детали прежних своих ролей, кроит из капризной барышни не то ведьму, не то русалку, не то сразу грешную душу без покаяния, и все это в общем-то мимо, потому что никак не подхватывается, не используется и не вписывается режиссером в контекст. Три романных иностранца — это вообще беда: все, что им положено — говорить с акцентом. Чтобы наверняка зрителю было понятно: иностранцы. С учетом того, что действие вообще-то происходит за границей и разговаривают иностранцы с русским семейством явно не по-русски, эти корявые акценты выглядят, мягко говоря, неуместно.

Вообще, как только заканчивается концепция — тут же возникает шаблон. Причем шаблон такого пошиба, что даже как-то неловко. Обязательно появятся свечи — Достоевского без свечей ставить моветон, это все знают, — обязательно запоется русская песня в самый пронзительный момент, обязательно колесо рулетки обозначится колесом фортуны, обязательно острое эмоциональное напряжение передастся криком и мельтешней, обязательно рисковые женщины будут трясти яркими юбками, демонстрируя сетчатые чулки и панталоны, а нерисковые, напротив, будут бродить мелкими шажками в скромных унылых платьицах, и, конечно же, конечно же, будет стол. Есть такой театральный достоевский закон: если в начале действия на сцене стоит стол, то в середине действия на нем кто-нибудь будет валяться. И правда: по нему будет ползать обезумевшая Полина, и, разумеется, на нем будет истерически извиваться Алексей — потому что нельзя же играть разрыв души без настольных корчей.

В. Коробицын (Алексей Иванович).
Фото — архив театра.

Но все равно, из последних сил держишь в памяти заявленное «раз-два-три» и ждешь, что вот-вот рассыплется нагроможденное, развяжется запутанное и явится в кристальной ясности суть — такая же чеканная, как буква «Я» на стене в самом начале.

И тут кроткая Анна Сниткина выходит на авансцену и, потупив глаза, сообщает, что тяжело переживала страсть Федора Михайловича, но потом поняла, что нужно просто смириться и принимать его одержимость рулеткою как болезнь. Все встают и кланяются под аплодисменты.

Роза — цветок, дуб — дерево, воробей — птица, игромания — болезнь. Четыре часа действия. Что ж.

Зато Вячеслав Коробицин в роли Алексея Ивановича, учителя — безусловное художественное событие.