«Романтические эволюции: „Сильфида“ Г. Левенскольда, „Эфир“ на музыку А. Пярта, П. Васкса и А. Обиолса».
Гамбургский балет.
Хореограф Август Бурнонвиль, сценограф Микаэль Мельбю, дирижер Маркус Лехтинен («Сильфида»); хореограф и сценограф Алекс Мартинес, дирижер Маркус Лехтинен («Эфир»).

Премьера — единица театрального времени. Этой премьеры по многим причинам ждали долго, и вот она, наконец, состоялась. Задумана она была как рождественский подарок и пришлась как раз к декабрю. Но явилась ли подарком — это еще вопрос. Хотя кое-какие сюрпризы, без всякого сомнения, преподнесла.

Сцена из спектакля „Сильфида“.
Фото — Киран Вест.

Долгие месяцы неладно было что-то в Гамбургском балете — детище и королевстве Джона Ноймайера, которое он вот уже полтора года как покинул. Идея пригласить на место нового интенданта балета Демиса Вольпи — кстати, принадлежавшая не только сенатору по культуре, но и самому Ноймайеру, — оказалась провальной. В меру талантливый, в меру известный хореограф Демис Вольпи снискал симпатию у некоторой части публики своими драмбалетами, такими как «Крабат» и «Саломея», поставленными им для Штутгартского балета, где он был солистом и где начинал ставить. В свои полномочия в качестве руководителя Гамбургского балета он вступил в сентябре 2024 года, а в мае 2025-го преждевременно, что называется, в срочном порядке, с ним был расторгнут контракт.

Некрасивая вышла история, к сожалению, сопровождаемая типично театральными скандалами. С глумливо улюлюкающей публикой, со злобными выкриками на пресс-конференциях, с обмороками и увольнениями ведущих танцовщиц и танцовщиков, жалобами в министерство культуры и прочее-прочее.

«Корабль покидает тонущего капитана», — резюмировала немецкая театральная пресса. Случай Демиса Вольпи беспрецедентный, но не был ли он в известной мере предрешен? Прежде всего беспрецедентностью личности, преемником которой Демису Вольпи выпало стать — незавидный жребий. Джон Ноймайер отказался давать какие-либо комментарии по этому вопросу. В своем интервью, данном на телевидении в день увольнения Вольпи, Ноймайер, лишь пожимая плечами, пожелал труппе успокоиться и поскорее приступить к нормальной работе.

И. Преториус (Сильфида). Сцена из спектакля „Сильфида“.
Фото — Киран Вест.

Что дальше будет, никто не знал (честно говоря, никто не знает и сейчас). Но одно было ясно: спустя почти два года с начала постноймайеровской эры должен, наконец-то, появиться балетный вечер, состоящий не из цепочки миниатюр, как было все это время. Нет, это должен быть полнометражный спектакль. И Ллойд Риггинс, призванный вскоре после провала Вольпи занять пост директора балетной труппы (ранее долгие годы он был у Ноймайера премьером и главным репетитором), решил, что это будет «Сильфида». Чуть позже выяснилось, что по ее окончании, после второго антракта, будет показан свежеиспеченный специально для этого случая, тематически связанный с «Сильфидой», одноактный опус солиста труппы Алекса Мартинеса (Aleix Martinez) под названием

«Эфир» (Äther). В заявлении пресс-службы театра, предваряющем премьеру, значилось: «Далекое историческое прошлое балета и его животрепещущая современность находятся в постоянной неразрывной связи. Новый балетный вечер служит тому доказательством, соединяя в поэтическом диалоге один из старейших дошедших до нас романтических балетов и первое представление опуса, решенного современными средствами». Вечер был назван «Романтические эволюции», в оригинале — «Romantic Evolution/s». Грамматические спотыкания предвещали недоумения и разочарования, с названием никак уже не связанные.

Во-первых, зачем к «Сильфиде» вообще что-либо привешивать. Независимо от ожиданий, связанных с новым опусом, разве она сама по себе не самодостаточна?..

Во-вторых, никаких ожиданий вышеозначенный опус под названием «Эфир» не оправдал.

Сцена из спектакля „Эфир“.
Фото — Киран Вест.

Мартинес бодро подхватил как нельзя более модную и как нельзя более насущную тему загрязнения окружающей среды. И с обескураживающим простодушием срифмовал эфемерное, сотканное из воздуха существо — героиню предшествующего балета — и климатическую катастрофу. Ход конем, прямо скажем. В центре происходящего лихорадочно мечется нагловатого вида взъерошенный пацан с незажженной сигаретой в зубах, то и дело натыкающийся на остатки былого мира, символизируемые обгорелым, без веток древесным стволом. Когда-то здесь были сказочные романтические кущи, а теперь настоящая таки Сильфида (то есть прямо процитированная из предшествующего спектакля), в мелких pas de bourree приближаясь к протагонисту, останавливается у него за спиной, от чего тот, сев на пол и в ужасе втянув голову в плечи, разражается душераздирающим воплем отчаяния. Честно говоря, можно было бы последовать его примеру: в одноактном балете Мартинеса нет ни хоть сколько-нибудь интересного режиссерского хода, ни динамики сценического действия, напротив, бесцветно и нудно тянущегося. Лексика, усредняющая знакомые пластические ходы от Ноймайера до Гёке, нагоняет отнюдь не романтическую тоску.

В-третьих, постановка «Сильфиды», к сожалению, тоже не слишком удалась. По-видимому, решение ее осуществить было принято слишком поспешно. Говорят, чтобы станцевать «Сильфиду» Августа Бурнонвиля, а это была именно она, нужно как минимум три месяца делать бурнонвилевский урок. Их у труппы не было, и это заметно. Основная стилистическая составляющая Бурнонвиля — виртуозная пальцевая техника, собственно ради нее, говоря узко-ремесленным языком, и поставлен этот балет. Подол тюника, лишь на десяток сантиметров не достающий до пола, подводит некую черту, ниже которой осуществляется действие, кратное по количеству колебаний трепету полупрозрачных газовых крылышек за спиной танцовщицы, — это и есть так называемая партерная техника мелко семенящих шажков и прыжков. Ни протагонистка по имени Ида Преториус (Ida Preatorius), ни тем более кордебалет ею не владели.

Ксюе Линь, Жак Брюс. Сцена из спектакля „Эфир“.
Фото — Киран Вест.

Как ни парадоксально это могло бы показаться, но, несмотря на очевидную неубедительность массовых сцен, на обыкновенную недотянутость, непроработанность деталей («Сильфиду» надо было не к Рождеству, а, скажем, к Пасхе готовить, вот тогда бы все состоялось), несмотря на очевидные технические прорехи Иды Преториус, от нее невозможно было отвести глаз. Как и от протагониста второй части вечера, его зовут Жак Брюс (Jack Bruce). Опять же, вопреки наивной метафизике «Эфира», вопреки всем нелепостям предназначенной роли, Преториус — скорее угловатый подросток, чем лукавая Сильфида, и не кокетливая вовсе, потому что не умеет таковою быть. На нее бы не в «Сильфиде» смотреть, а просто в классе: линия шеи, сбегающая к хрупким лопаткам, прекрасный лик Балерины. Брюс — наделенный какой-то варварской энергетикой, небольшого роста, юркий и яростный. Опять же, его бы не у обгорелого бревна, его бы у станка увидеть — ведь именно у станка и происходит настоящая эволюция.

Вышеназванные два имени можно было бы с легкостью удесятерить: что такое труппа Гамбургского балета, никому объяснять не надо. И никому не надо объяснять, какую ей сейчас приходится переживать потерю. Горечь очевидна, «что-то здесь навсегда изменилось», но, кажется, это и есть главный принцип эволюционного процесса.