А. П. Чехов. «Чайка». МХТ им. А. П. Чехова.
Режиссер Константин Хабенский, художник Николай Симонов

В Зеленом фойе МХТ к премь—ере новой «Чайки» открылась выставка со скромным названием «От Константина до Константина». При всей моей древности «Чайку» первого Константина видеть не привелось. Зато сподобилась посмотреть творение последнего. Делюсь впечатлениями.

Много бегали, много прыгали, много рыдали, много стонали, много кричали. Актеры выбегали со сцены через зал, так же возвращались, обращались к залу напрямую. Выла собака. Выла и хохотала, перегибаясь пополам, Заречная во время монолога о Мировой душе. Она же трахалась с Тригориным в углу за шкафом, не дожидаясь Москвы, и стонала. Аркадина видела, но молчала. Зрителю, впрочем, показали не все, а только тело Тригорина сверху. Тригорин разделся не полностью. Будучи человеком приличным, во время процесса оставался в трусах.

А Треплев в отчаянии долго бился лбом о стенку шкафа, до крови, и ходил с пластырем на лбу справа. А так как у него с самого начала уже был один пластырь на лбу, только слева, биться головой о шкаф, очевидно, для него дело привычное.

Аркадина парилась с Машей в бане и долго ее колотила веником. Маша стонала.

Аркадина выла, рыдала, ора—ла и колотила Тригорина, свер—нувшегося клубком на полу, добиваясь его отъезда с ней в Москву. И добилась, победо—носно сообщив об этом залу. Шамраева сделали лилипутом. Он был очень противный, заливисто скрипуче хохотал и хлопал Полину по заду, отчего она очень страдала и просила Верника, то есть Дорна, забрать ее с собой. Но Верник, то есть Дорн, огонь мужчина, пляшет и поет романсы, у него таких Полин как грязи, поэтому он только белозубо улыбался в ответ.

Зал был благодарный и одоб—рительно аплодировал после каждого удачного актерского выхода с цыганочкой, а их было немало.

К. Бабушкина (Аркадина), А. Максимов (Тригорин). Фото В. Луповского

После антракта Маша с Треплевым спала в предбаннике (нопроцесса не показали, все происходило за закрытыми дверями). Зато показали (правда, опять не полностью, к залу спиной), как Треплев, выйдя из предбанника, писал в озеро. От тоски по Нине и безденежья (Аркадина ему денег так и не дала, а сам не заработал) он перестал бриться и стричься, отрастил клочкастую бороду, длинные лохмы и стал похож на бомжа в семейных трусах с голым торсом и в халате, так что Илью Козырева стало совсем не узнать, в то время как Тригорин Андрея Максимова стал еще краше и щеголеватей. Так что Нине разлюбить последнего и полюбить первого стало уж совсем невозможно.

А еще Треплев убил очередную чайку (очевидно, это у него теперь такое хобби, как раньше было битье головой о стену), окончательно одичал, поедал ее внутренности в сыром виде, а потом бегал блевать. (Я сначала не поверила своим глазам и подумала, что это чучело первой чайки, превращенное в такую оригинальную посудину с едой, но с чего бы тогда ему блевать.)

Озеро окончательно обмелело, заросло тростником и стало пригодным исключительно для отправления естественных на—добностей, таких как писанье и блевание. Но это не помешало Треплеву зачем-то сесть в лодку и стучать по дну веслами.

Нина приехала в темном дорожном костюме, но, перед тем как уйти, чтобы ехать третьим классом в Елец, решила переодеться во все белоснежное, тонкое и шелковистое (ну а как иначе ехать в Елец, тем более третьим классом?). Переодева—лась при Треплеве, но отойдя в сторону и слегка загородив—шись крышкой чемодана, хотя он все равно успел увидеть ее в эротичном кружевном корсете и испуганно ахнул. А переоделась она, если вы не поняли, чтобы стать похожей на Аркадину, — брючный костюм с широкими брюками-палаццо, белый шарф, темные очки.

Вместо лото играли в жмурки. Аркадина ходила с завязанными глазами и читала Костин монолог о Мировой душе. Этот текст, как вы помните, ей так полюбился, что она не забыла его за два года (вот что значит профессиональная актерская память!).

Сцена из спектакля. Фото В. Луповского

А после того как Константин застрелился в бане, Дорн решилбаню поджечь, обложив ветка—ми деревьев, книгами из много—уважаемого шкафа и венским стулом. Получилась такая свое—образная кремация. Наверное, чтобы Аркадина не узнала, что ее сын застрелился, а подумала, что он просто куда-то уехали/или без вести пропал (это моя версия, режиссерскую не знаю). В конце Сорин, бывший генерал, даром что в синих трениках, окончательно выжил из ума и все время что—то бормотал. Поэтому его закрыли с головой одеялом, чтобы заткнулся. Но потом он немножко превратился в Фирса, сказал, что его забыли, а еще про молодо-зелено и недо—теп. Я ждала, когда будет про небо в алмазах и если бы знать, но не дождалась.

П. Романова (Маша). Фото В. Луповского

А еще в начале и в конце был свежий режиссерский прием: бегали милые детишки в белых платьицах и костюмчиках, это герои в детстве, если вы не поняли. Под конец дети ели сливы, а до этого их ели взрослые. Я вспомнила, что давно не ела слив, и позавидовала и тем, и другим.

Потом было много аплодис—ментов и цветов от благодарных зрителей. А я, неблагодарная и бестолковая, так и не поняла, что это было и зачем. Если бы знать…

Оля БЕЛОНОЖКИНА