Л. Андреев. «Профессор Сторицын». Новокузнецкий драматический театр.
Режиссер Петр Шерешевский, художник Надежда Лопардина

А. и Б. Стругацкие (инсценировка С. Саксеева). «Улитка на склоне». Театр МТЮЗ.
Режиссер Петр Шерешевский, художник Анвар Гумаров

Соединить эти два спектакля в одном тексте я решила не только потому, что оба поставлены Петром Шерешевским, но еще оттого, что и «Улитка на склоне», и «Профессор Сторицын» — произведения малоизвестные для современного зрителя. Пьеса Леонида Андреева «Профессор Сторицын», написанная в 1912 году, в отличие от его же «Дней нашей жизни», имеет скудную сценическую историю. А если посмотреть на нынешнюю театральную публику, которая в своей массе с волнением ждет, чем же закончится чеховский «Вишневый сад», то можно сказать: она вообще почти никому не знакома. Что касается повести братьев Стругацких «Улитка на склоне», то мое поколение ее, разумеется, не может не помнить. Было это давно, читали в лохматых, рассыпающихся в руках листках, доставшихся по счастливой случайности. Повесть публиковалась частями в 60-е годы прошлого века, целиком же вышла только в 1988 году в журнале «Смена». Несколько поколений тогда еще совсем молодых, а нынче входящих в почтенный возраст образованных соотечественников считали Стругацких своими кумирами и цитировали их книги буквально на каждом шагу. Думаю, не имеет смысла сейчас доказывать, что братья Аркадий и Борис были очень талантливы. Что книги их — безусловная классика. Что писали они не просто научную фантастику, но яркие и глубокие антиутопии, что предвосхищали и даже пророчили едва ли не все те общественные процессы, которые вскоре не заставили себя ждать. Однако, начиная, наверное, с 90-х годов, Стругацкие перестали быть властителями умов — мощный поток событий и целые пласты литературы, доселе неизведанной, увели в тень их прекрасные книги. Так что нынешнему залуМТЮЗа процентов на восемьдесят «Улитка» так же совершенно не знакома, как «немагистральная» пьеса Леонида Андреева — зрителям Новокузнецкого театра.

«Улитка на склоне». Сцена из спектакля. Фото Е. Лапиной

Андреевскую драму, впрочем, режиссер Шерешевский открывает привычным для него ключом, «актуализирует классику». Он переносит действие на сто лет вперед, соответственно адаптирует текст, оставляя в неприкосновенности сюжетную канву и отношения между персонажами. В центре спектакля, как и в оригинальной пьесе, — семья интеллигента Сторицына, идеалиста, погруженного в высокое и вечное и не желающего замечать, что мир вокруг него разваливается на куски. Спектакль, как сказано в программке, «вступает в диалог с чеховским „Ивановым“», поставленным Шерешевским в этом же театре в 2014 году. Это чистая правда: и там, и здесь не только герой теряет почву под ногами, ломается и в конце концов уходит из жизни, не только совершается временной перенос, приближающий действие к сегодняшнему дню, но даже главные роли играют одни и те же актеры — Андрей Ковзель и Илона Литвиненко. Однако в «Иванове» еще было нечто если не романтическое, то, по крайней мере, лирическое, а сам герой все же вызывал симпатию и сочувствие. «Сторицын» же — не в пример жестче, даже беспощаднее: ни иллюзий, ни элегических пауз, никакой красоты момента. Разве что лицо заглавного героя, проецируемое крупным планом на экран, — и по-своему красиво, и не утратило черты благородства. Такие располагают к себе, таких любят женщины, к таким прикипают друзья и знакомые. Но профессор—культуролог Сторицын, читающий лекции о прекрасном, несет на себе очевидную личную вину, которой упорно не желает признавать. Он решительно никого не сделал счастливым. Ни жену, ни двух сыновей, ни друга, доктора с «говорящей» фамилией Телемахов (Александр Шрейтер). Доктор деловито и в меру цинично снимает у друга кардиограмму, принимает его у себя дома, но при этом скорее иронизирует, чем сочувствует.

А. Грачев (Саввич), И. Литвиненко (Елена Модестовна). «Профессор Сторицын». Фото Д. Токмаковой

Пространство, созданное художницей Надеждой Лопардиной, — это некое «место для купания», где раздетая жена Сторицына — Илона Литвиненко, уже не молодая, но красивая и фигуристая, без всякого удовольствия совершает «плавательные» движения. Пляж и купальня — место, где люди остаются без одежды, но тут даже их вполне себе хорошие физические кондиции не гарантируют им никакой жизненной гармонии. Помосты и перила, музыкальные инструменты и «живые» исполнители — все вроде бы должно служить расслаблению или драйву, однако ничему этому не служит. Пространство выглядит жестким и бездушным, а таблички типа «Не заплывать за буйки!» или «Нет спасателя» становятся не просто смешным пляжным антуражем, но беззастенчивыми знаками тотального неблагополучия. Спасателя нет ни у кого. Эстет Сторицын, в силу профессии занимающийся исследованием красоты, упирается в печальный вывод: красота не спасает. Жена, спустившая в азартных играх деньги благотворительного фонда и ожидающая теперь ареста, два сына, в сущности ни на что не годные, друг Телемахов, помогающий по привычке и давно уже без душевного участия, — все они действующие лица довольно—таки пошлой жизненной истории. Апофеозом неэстетичной реальности, от которой тщетно пытался дистанцироваться наш эстет, профукав попутно не только собственную семью, но и свою единственную жизнь, становятся откровенно попсовые песенки (композитор Ванечка (Оркестр приватного танца), постоянный соавтор режиссера Шерешевского). Их исполняют под живую музыку актрисы Екатерина Санникова, Вера Заика, Наталья Пивоварова, Татьяна Лизунова, одетые в истошно сверкающие наряды дешевой эстрады. А тексты этих песен глумливо пересказывают события жизни Сторицына и звучат неприкрытым издевательством.

«Профессор Сторицын». Сцена из спектакля. Фото Д. Токмаковой

С. Сливина (Алевтина), Д. Агафонов (Перец). «Улитка на склоне». Фото Е. Лапиной

Так, оттолкнувшись от старой пьесы Леонида Андреева, от любимой мысли этого автора о непригодности людей с тонкой душевной организацией к реальному, темному и грязному окружающему миру, режиссер создает абсолютно современный сценический текст. В нем действует узнаваемый сегодняшний умник-эгоцентрик, в одинаковой степени и страдающий, и виновный. В нем беспристрастно исследуется и нынешний социум, лишенный привычных духовных опор.

Однако «в начале» этого спектакля все же лежало «слово» Андреева, а проще говоря, хорошо сделанная пьеса. Когда Петр Шерешевский актуализирует подобное («Борис Годунов», «Кукольный дом», «Маскарад» etc.), он умно и умело совершает адаптации любой степени сложности, он вольно «гуляет» по темам и сюжетам, куда хочет. Он не озабочен ни иллюстрацией событий, ни их пересказом, по умолчанию полагая, что события оригинала достаточно широко известны или, по крайней мере, ясно прописаны. Но вот с «Улиткой на склоне» случилось иначе. Уповать на знание зрителями первоначального материала было трудновато. К тому же повесть, как ни крути, написана в жанре научной фантастики — попробуй-ка опусти все эти подробности, и никто ничего не поймет. Сами братья Стругацкие считали «Улитку» сочинением, выбивающимся из общего ряда написанных ими книг. Вдобавок повесть состоит из двух практически не пересекающихся частей: «Лес» и «Управление». Существует Лес, в котором происходят очень странные дела, и работает Управление, огромная бюрократическая контора, призванная не только разгадывать загадки этого Леса, но и управлять им. Соответственно есть два главных героя: Перец, гуманитарий по образованию, мается в бессмысленной конторе, мечтая попасть в таинственный Лес, а Кандид, в результате авиакатастрофы оказавшийся в этой самой чаще, не устает думать о том, как из нее выбраться. Герои ни разу не пересекаются. Оба не могут уйти из странного плена. Оба — люди интеллигентные и мыслящие, склонные задавать вопросы и искать ответы, и это, пожалуй, единственное, что их объединяет. Лейттема Стругацких, по крайней мере одна из главных тем всего их творчества, как раз находится в этой точке пересечения. В 60–70-е годы писатели, как правило, ставили в центр книги мыслящего, по большей части совестливого индивидуума, которому предстояло столкнуться с непреодолимыми обстоятельствами. Человек, наделенный умом, образованием и интеллектом, у них нес ответственность за происходящее, что вовсе не гарантировало хорошего финала, напротив, могло обернуться трагедией. «Улитка на склоне» — повесть явно провидческая, и один из главных ее месседжей — бессилие человека перед экзистенциальным устройством социума и даже перед научными прорывами, за которыми может последовать нечто угрожающе непонятное и совершенно не регулируемое. «Управление» в повести — едкая сатира на советскую бюрократию, отчего эту часть сочинения опубликовать в СССР было еще труднее, чем научно-фантастический «Лес», в котором слышны мотивы, скажем, и «Пикника на обочине» с его темой инородного «вторжения», игр инопланетного разума и т. п. Однако и с «Управлением» все не так просто — тут не только про маразм советских учреждений, но и про маразматический тупик любой заорганизованной человеческой конторы (или бюро, назовите, как хотите), возомнившей, что все сможет разложить по полочкам и прибрать к рукам.

П. Зуева (Людмила Павловна), А. Ковзель (Сторицын). «Профессор Сторицын». Фото Д. Токмаковой

Д. Агафонов (Перец). «Улитка на склоне». Фото Е. Лапиной

Вот эти ощущения иллюзорности происходящего, недостижимости хорошего результата, постоянной опасности и тревоги, заложенные в тексте, думаю, и стали для режиссера главной мотивацией постановки. Шерешевский очень тонко чувствует и общественный воздух, и эмоциональный тон времени. «Улитка на склоне» стала, без сомнения, серьезнейшим высказыванием о человечестве в его сегодняшнем несусветном изводе. Однако, думаю, перед нами самый трудный и самый противоречивый спектакль Петра Шерешевского. На этот раз режиссер прилежно, почти без купюр (они есть, разумеется, но «погоды» не делают) следует за текстом и неизбежно впадает в послушный нарратив. Герои на сцене проговаривают свои действия и даже их иллюстрируют, что неумолимо ведет к прямому пересказу содержания и лишает спектакль привычной у Шерешевского интерпретационной свободы. А как иначе? Иначе, как уже было сказано, никто в зале ничего не поймет.

М. Зубанова (Буфетчица). «Улитка на склоне». Фото Е. Лапиной

И. Созыкин (Кандид), А. Онофер (Алла). «Улитка на склоне». Фото Е. Лапиной

При этом любимые режиссером экраны и крупные планы работают здесь феерически! Укрупняются не только актерские лица, но обыденные бытовые предметы, которые с помощью разного рода оптики превращаются в научно—фантастические объекты. Идет постоянная игра объемами и фактурами: человечек из хлебного мякиша на краю стакана становится героем на речном обрыве; огурцы в банке или сиротское зеленое одеяло — недостижимым лесом; белые салфетки — голубями; кусочки сахара в стеклянном сосуде — камешками, которые люди бросают в таинственную реку; физиономии, прижатые к банкам с водой, размываются и превращаются в зловещих существ без лиц, обитающих в Лесу… Сам факт того, что бесконечные «фокусы» создаются из обычного бытового «сора», рождает особую театральность, работает на общий смысл: тут и фантазия авторов, и иллюзии героев, и все не то, чем кажется.

А. Ковзель (Сторицын). «Профессор Сторицын». Фото Д. Токмаковой

Художник Анвар Гумаров размещает действие среди унылых железных кроватей, на которых коротали свои ночи и братья Стругацкие, жившие и сочинявшие «Улитку» в советском Доме отдыха, и служащие Управления, расселенные по гостиничным номерам. Тут же красуются обеденные столы из общепита, заведует которыми колоритная буфетчица (Мария Зубанова), кажется единственный здесь персонаж, далекий и от служебных тайн, и от всяческой мета—физики.

К. Барнаева (Людмила Павловна). «Профессор Сторицын». Фото Д. Токмаковой

Кандид — Константин Ельчанинов (в другом составе Илья Созыкин) и Перец — Илья Смирнов (в другом составе Дмитрий Агафонов) — оба чужаки, оба рвутся из своего странного плена, но так и не могут преодолеть границы этого «Zero». Однако Кандид в полном согласии со своим именем (Простодушный) гораздо более ясен, ибо даже могучим внешним видом он ближе к природе. Перец же намеренно будто бы стерт, нет в нем отчетливых свойств. Не случайно к финалу спектакля первый выбирает упорное сопротивление, а второй становится руководителем Управления и явно обещает стать еще большим сатрапом и бюрократом, чем его предшественник, таинственный директор, которого никто не видел. Два привыкших думать человека, один из которых конформист, а другой — упрямый правдоискатель, одинаково не могут переменить ни места пребывания, ни обстоятельств — и в этом тоже слышится один из главных посылов спектакля.

А. Алексеев (Доморощинер). «Улитка на склоне». Фото Е. Лапиной

«Улитка на склоне». Сцена из спектакля. Фото Е. Лапиной

К финалу сценический текст окончательно превращается в road movie, а Кандид в монологе о том, что лучше даже в безвыходной ситуации продолжать искать выход, впадает в откровенный пафос. Но есть в спектакле еще и сами авторы, два симпатичных парня Аркадий (Антон Коршунов) и Борис (Сергей Волков), имеющие даже отдаленное портретное сходство с «оригиналами». Это они, приехав в кондовый советский санаторий, усевшись за казенные столы и поедая неаппетитную манную кашу, сочиняют у нас на глазах историю под названием «Улитка на склоне». Это они, отпустив на волю талант и фантазию, лепят человечков из хлебного мякиша, подыгрывают действию в разных второстепенных ролях и наблюдают за происходящим. То ли тайно все же ведут сюжет, то ли уже поняли, что история живет своей жизнью и остается им лишь на нее смотреть. Помнится, во МХАТе Михаилу Булгакову пеняли на то, что в его инсценировке «Мертвых душ» предполагалось участие самого Гоголя. Дескать, выходит на сцену дядя в портретном гриме и говорит то, что и так понятно. По счастью, у Стругацких в спектакле Шерешевского нет ни грима, ни обильного словоговорения. Хотя прием с авторами все равно остается для современного режиссера неожиданно архаичным. Но что-то в этих ребятах на сцене видится мне необычайно симпатичным! Возможно, я просто по-человечески рада их видеть. Да и как не порадоваться тому, что сегодняшний театр вспомнил о тех, кто еще за долгие десятки лет до нынешних «чудесных» событий услышал их приближающийся грохот и лязг.

Февраль 2025 г.