«Голиаф». Московский еврейский театр «Шалом».
Режиссер Саша Золотовицкий, художник Маруся Павлова

Трехметровая гора мускулистого мяса в шестидесятикилограммовой бронзовой кольчуге по имени Голиаф всегда мало интересовала художников — в отличие от юного и в будущем великого Давида, ловко залепившего тупому великану в лоб камнем из пращи, а потом отрубившего мечом его здоровенную голову. В Ветхом Завете фигура Голиафа хоть и впечатляет параметрами, но уж совсем эпизодическая. А Саша Золотовицкий именно его сделал героем своей, как обозначен им жанр спектакля, «небиблейской истории», выросшей из лабораторного эскиза. Он обошелся без драматурга, и очевидный процесс коллективного сочинения по ходу действия «своими словами», как назвал этот прием Дмитрий Крымов, позволил артистам присвоить библейскую фабулу и освободиться от всякой робости перед великим источником.

В «Голиафе» режиссер тасовал эпохи. Сначала они двоились на тогда и сейчас в конфликте фактур и звуковой среды, созданной композиторами Ильей Шаровым и Дмитрием Рессером. Ближе к финалу художник по свету Александр Краснодед словно вырвался из подчинения нарративу так, что пустое пространство сцены раздвинулось ввысь и вширь, обрело зыбкую, туманную надмирную красоту. Вдруг пал рубеж между современностью и архаикой. Умирающий Голиаф перечислил череду грядущих в истории человечества событий, которые совершатся после него. Эпохи слиплись, спектакль спикировал в вечность.

А. Ахметзянова (Оруженосец), И. Орлов (Голиаф). Фото В. Луповского

Из нашего сегодня возник на авансцене шаткий столик со стопкой бумаг между грибообразной электрической лампой и длиннолистным растением в бутылке с водой. В них уткнулся горбатым носом сосредоточенный человек средних лет с короткими волосами и бородкой, в светлой рубашке навыпуск. И вдруг оттуда, из вековечной тьмы подкрались, разбросали бумаги и накинулись на него слепленные почти в скульптурную группу фигуры в светлых одеждах, гулко скандируя по нарастающей: «И собрали филистимляне войска свои на горе с одной стороны, а израильтяне на горе с другой стороны, а между ними была долина». Их голоса ушли в длинный высокий вопль, сами они исчезли с последним его звуком.

Ну да, прием не новый. Уж сколько раз в режиссерских решениях прошлое озаряло воображение героя, вбирало его в себя, а потом выплевывало обратно. Опять? А вот и нет.

И. Орлов (Голиаф). Фото В. Луповского

Человек встал из-за стола, накинул на себя уютную мохнатую кофту, оказался очень-очень длинным и худым. Золотовицкий использовал почти цирковой прием, окружив действительно рослого исполнителя Голиафа Ивана Орлова невысокими артистами. Но иноприродность героя проступила к тому же в чуть заторможенной пластике, прячущемся взгляде, стертом шелестящем голосе. Вцепился в бутылку с зеленым растением. Зачерпнул воды красной чашечкой из аквариума с живыми рыбками, выпил. Предпочел корпение над бумагами в штабе — вольнице дозора. Странный солдат—филистимлянин в поношенной теперешней штатской одежде, который не смог когда-то зарезать бабушкину курицу и вообще не собирался никого убивать, вдруг оказался ключевой фигурой в исходе настоящей войны.

Саша Золотовицкий немного изменил канонический сюжет из Пятикнижия. Там гигант-единоборец Гольят из Гафа (он же — Голиаф) сам бросил вызов полкам Исраэйльским. В спектакле же хитроумный план под названием «как выиграть войну за две недели» сочинил придуманный режиссером персонаж, именуемый Капитаном. Кругленький, быстроглазый, дергающийся в мельтешне почти неконтролируемых жестов, явился он на прием к царю — вышел на середину авансцены и, глядя в зал, трусовато спросил: «Ваше величество, вы тут?» Величество обнаружилось зазвучавшим из-за спин публики гулким вибрирующим электронным голосом нежити и утвердило прочитанный Капитаном по еле найденной в многочисленных карманах его бесформенного френча мятой, да еще от ужаса порванной им бумаженции план. Сергей Шадрин с веселым пренебрежением сыграл мелкого авантюриста, то шариком подпрыгивающего в воздух от восторга перед собственным хитроумием, то чуть ли не с мокрыми штанами приседающего перед любой обнаружившейся опасностью.

Сцена из спектакля. Фото В. Луповского

Страшноватой, похожей на изнасилование была сцена, когда в мелькании красных лучей, в потоке скрежещущих механических звуков посланцы Капитана вытягивали угловатые руки неумело сопротивлявшегося Голиафа — «это ошибка, я же просто администратор!», — опрокидывали его вверх ногами, чтобы измерить тело для изготовления парадных доспехов. Странный Голиаф, выродок, чужой среди своих филистимлян, одержимых войной, победой и кровью. Еще один придуманный режиссером персонаж, Однополчанин, позвал Голиафа побороться с только что растерзавшим солдатам на потеху двух собак и леопарда медведем, которого держали в лагере. «Ты что, с ума сошел?» — ужаснулся потрясенный Голиаф. И высунувший было голову из-за кулисы медведь медленно отполз назад. Эту огромную куклу зверя с умной мордой, чей красивый геометрического плетения каркас местами прикрывала белая шелковистая шерсть, потом, ближе к финалу пятеро артистов в медленном шествии через всю сцену подвели к Голиафу, доживающему последние дни свои в долине. Медведь, товарищ по неволе, мордой прощально дотронулся до его лица и побрел обратно, похоже, в сторону собственной смерти. Медведь у Золотовицкого явно материализовался из текста Танаха, где Давид говорит братьям, что силен, что убивал львов и медведей, когда пас овец.

Сцена из спектакля. Фото В. Луповского

Из того же текста возник просто упомянутый там дважды щитоносец Голиафа и разросся в спектакле до второго по значимости героя. Восточный абрис фигурки девятилетнего Оруженосца в шальварах, вязаной шапке и шлепанцах изящен, голос его звонок, физиономия смышленая и славная. И весь он, с гордостью изнемогающий под весом огромного щита, пропитан восторгом перед войной. Александра Ахметзянова средствами чистого перевоплощения сыграла чудесного ребенка с отравленным взрослыми мозгом: «Представляешь, там повсюду наши враги!» И если бы нарастающее беспокойство вглядывания в неправильного и непонятного мальчику Голиафа, тонко оттененное актрисой, не начало бы размывать его жизнерадостную кровожадность, то вырасти бы такому образцовым нерассуждающим бойцом. Пара Голиафа и Оруженосца, конечно же, стала у Золотовицкого отчетливой реминисценцией хрестоматийных дуэтов Дон Гуана и Лепорелло, Дон Кихота и Санчо Пансы. Здесь мальчик вслед за своими взрослыми предшественниками прошел тот же путь от отторжения до природнения к патрону и тоже оплакал его смерть.

Сцена из спектакля. Фото В. Луповского

Голиафа облачат в доспехи и шлем, Оруженосец и Капитан проводят его в долину. Вот тогда-то впервые и преобразится мир вокруг них. До этого момента сценограф Маруся Павлова и режиссер работали с ближним пространством сцены, где ничего не было, кроме россыпи камней, винтажного столика со стулом, большого аквариума с рыбками да сверху свисающих двух огромных круглых светильников, то белых, как полная луна, то кроваво краснеющих, как неспокойное солнце. Но вот в желтом контровом свете три фигуры (длинная в центре, короткие по бокам) застыли перед открывшейся им долиной, вспыхнувшей на заднике терракотовым узором косых складок голой почвы. А потом вместо земли засияло россыпью звезд прекрасное черное небо.

Прямо под ним в глубине слева вместе со своим длиннолистным растением в бутылке Голиаф обустроил себе пристанище, вошел в роль (Капитан объяснил ему все про борьбу умов и его декоративно—устрашающую функцию) и вдруг открывшимся звучным голосом не без удовольствия выкликал заученный по мятой шпаргалке Капитана вызов: «Выберите у себя человека, и пусть он сойдет ко мне. Если он сможет со мною сразиться и убьет меня, то будем мы вам рабами; если же я одолею его и убью его, то будете вы нам рабами и будете служить нам!» Там его навестил медведь. Туда из вражьего стана явился покамлать и поразведать старик-шаман с сушеной куриной лапкой, впрочем, персонаж недопридуманный, бессмысленный и суетливый. Сорок дней Голиаф наслаждался одиночеством, покоем, красотой долины, пением птиц, все дожидался бескровного окончания войны. Он сбросил свои поношенные ботинки, остался босым. Начал улыбаться и уже не прятал взгляда. Умиротворение сошло на него. Тогда-то и зазвучал сверху голос Льва Рубинштейна, читающего тридцатилетней давности стихотворение «Я здесь». Длинное. Прекрасное. Печальное.

1.
Итак, я здесь!
2.
И вот…
3.
И вот я здесь…
4.
(Откуда ты? Тебя уже не ждали…)
5.
И вот…
<…>
32.
(Трещат остатки бедного огня)
<…>
91.
…трещат остатки бедного огня,
но ход вещей не может быть нарушен…
92.
…не может быть нарушен, уходим врозь…
93.
Уходим врозь, не забывай меня.
94.
Уходим врозь, не забывай меня.
95.
Уходим врозь, не забывай меня.
96.
Уходим врозь, не забывай меня…

Сцена из спектакля. Фото В. Луповского

Голос затих. Справа над дальним краем помоста показалось чье-то лицо и исчезло. Потом наверх вылез перепуганный насмерть мальчик в шортах и майке, с трудом выпрямился, встал против страшного врага. Шепотом, трясущимися губами он начал было зачитывать по такому же порванному и мятому листку, как у Голиафа, чужие слова ответного вызова, но дальше вошел в транс и окрепшим голосом перекрыл тяжело громыхающий звуковой поток торжествующим: «Сегодня господь отдаст тебя мне!»

Финал спектакля почему-то светел. Голиаф откажется убивать Давида. Маленький камешек сделает свое дело. Медленная плавная волна какой-то неведомой силы подхватит, повлечет длинное тело Голиафа из глубины к краю сцены. Впервые зрители увидят его лицо совсем близко. Окажется, что у него светлые глаза, мягкая улыбка, обволакивающий голос. Вот этим самым голосом Голиаф расскажет, как сейчас умрет, что дальше станет с Давидом и его народом. Расскажет, что родится Христос, что будет еще много веры, надежды и боли. Уляжется на бок у самой рампы, спрячет лицо в коленях, затихнет. И на прощанье снова зазвучит нежно песня Lou Reed «Perfect day», она была лейттемой Голиафа весь спектакль, а как бы из нее проступит голос Рубинштейна, все повторяющий: «Уходим врозь, не забывай меня».

P. S. Я видела самый первый прогон «Голиафа» на публике, да еще на пресс-показе. Орлову меняли сдохший микрофон, режиссер собой заполнял паузу, трещала аппаратура, в действии порой возникали странные длинноты и лакуны. Но и так было понятно, насколько спектакль этот сильный и важный сейчас.

Февраль 2025 г.