Н. В. Гоголь. «Шинель». Театр «Место», Пространство «Внутри» (Москва).
Режиссер и художник Антон Федоров

В советские времена нас просто терроризировали афоризмом неясного авторства «Все мы вышли из гоголевской „Шинели“». Многочисленные сценические «Шинели» заставляли надрывно сострадать герою, что пугало и вгоняло в тоску. Исключений на моей памяти было два. Первое — эффектный, холодноватый спектакль Валерия Фокина 2004 года на Другой сцене «Современника» с бесполым и безвозрастным трагическим клоуном Башмачкиным Марины Неёловой в юрте-шинели. А второе — работа 2012 года только начинающего свой режиссерский путь Тимофея Кулябина «Шинель. Dress Code» в «Приюте комедианта», где здоровенный молодой Роман Агеев играл поэта от каллиграфии, прячущегося от шредеров и агрессии офисного планктона, а после смерти обернувшегося чистым монстром и потому сразу назначенного директором департамента.

С. Шайдаков (Акакий). Фото А. Левашовой

Поверх всех сценических «Шинелей» в художественном поднебесье до сих пор парят фрагменты неоконченного фильма Юрия Норштейна с его мягоньким старичком в тесной норке, про которого режиссер сказал, что он живет как плазма. И вот теперь явилась «Шинель» Антона Федорова, понаделавшая шума и многажды описанная теми, кому посчастливилось попасть в маленький зал Пространства «Внутри».

Писали про мультипликационный спектакль и, разумеется, про Норштейна. Про персонажей, смахивающих на героев жестоких афанасьевских сказок. Поминали Булгакова, Кафку, Сологуба с Недотыкомкой, Гулливера, немое кино, театр теней, пантомиму, цирк, полунинского Асисяя, Енгибарова, Марсо, Чаплина. Цитировали блестящую статью Б. М. Эйхенбаума «Как сделана „Шинель“ Гоголя», которую, похоже, Антон Федоров либо очень внимательно прочел, либо она подробнейшим образом пригрезилась ему в творческом озарении.

Сцена из спектакля. Фото О. Аверкиевой

У Эйхенбаума помимо всего замечательного прочего есть определение особой функции авторского присутствия Гоголя в этой повести. Он написал, что над «действующими лицами» «в виде режиссера и настоящего героя царит веселящийся и играющий дух самого художника». Федоров буквально визуализировал в спектакле этот ликующий дух, время от времени реявший поверху анимированным улыбающимся гоголевским личиком с крылышками по бокам. Более того, сам режиссер столь же открыто обнаружил собственное авторское присутствие в действии, удвоив гоголевскую веселость и игровое начало средствами открытой карнавальной вольности и сдернув с «Шинели», как это было и в тексте Эйхенбаума, флер привычной трагической беспросветности.

С. Шайдаков (Акакий), Н. Рычкова (Хозяйка). Фото А. Левашовой

Сюжет несколько видоизменен. Над федоровским Башмачкиным до сцены ограбления никто не измывался. Убийственное «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» купировано вместе с издевательствами над героем в департаменте и с превращением его в мстительное привидение. Муки голода-холода уведены в быстрое проговаривание, ограбление пародийно, смерть мгновенна, и все это встроено в парад дробно смонтированных режиссером сцен—аттракционов, составляющих подвижную структуру спектакля.

Помещен федоровский Башмачкин в квадратную светлую фанерную комнатку за белой занавесочкой-занавесом. Там пустенько, бедненько, но чистенько. Под потолком в центре полукруглое оконце с наметенным снегом. В глубине справа древняя советская двухконфорочная газовая плита, к ней прилагается персонаж по имени Хозяйка, гремучая помесь лесной Бабы—яги с Ариной Родионовной — немытая шевелюра всклокочена, зубы в вечном оскале гнилые, лицо такое грязное, что черт не разобрать, но, впрочем, домовита и заботлива. Да, крутой и дикий лик придумала интеллигентной актрисе Наталье Рычковой художник по гриму Виолетта Саидова.

С. Штейнберг (Кто-то-Чиновник-Частный), С. Шайдаков (Акакий). Фото И. Полярной

На заднике слева дверь, оттуда то и дело, как чертик из коробочки, на него и похожий, будет выскакивать второй персонаж, тройственно обозначенный в программке как Кто-то, Чиновник, Частный. Он тоже хорош в очочках с крошечными черными стеклами и черной сеточке на черных волосах, в белой рубашке с траурным галстуком и пиджаке, надетом поверх черных семейных трусов. Этот смахивающий на деклассированного интеллигента-гуманитария трикстер Семена Штейнберга, циничный и суетливый, как муха, вьется вокруг Башмачкина, то подталкивая действие вперед, то притормаживая, чтобы фамильярно поболтать со зрителями, принимая манерные позы на стуле, жгутом перекручивая голые ноги, разлинованные черными подтяжками черных же носков в черных ботинках.

Башмачкин тут, разумеется, в самом центре композиции. Когда белый занавес с мультяшным титром «Шинель» отдернется, Хозяйка издаст зычный вопль «Вааалера, ты мне жизнь испортил!!!» и двинется от плиты прочь, а Кто-то в бормотании выскочит из своей двери ей наперерез, над их головами обнаружится крепко спящий человек. Над — потому что лежит он задом к публике и сожителям по коммуналке на высоченной железной кровати под полукруглым заснеженным окошком. Славная такая кровать с кружевным подзором, застеленная узорчатым байковым одеялом. Видно, что худому человечку с узкой спиной, маленькой головкой и крошечного размера туфлями, почему-то не сброшенными с ног, спать там ужасно уютно.

С. Шайдаков (Акакий). Фото И. Полярной

Федоров аранжировал явление Башмачкина по классическому принципу циркового дивертисмента. Первый номер — «Антре». «Акакай!» — заголосила Хозяйка. Человечек наверху вдруг быстро перевернулся и спустил вниз ноги, оказавшиеся длиннющими, да такими, что достали они коленками Хозяйке почти до плеча. Далее последовала реприза «Попышать», как с нежностью назвала этот процесс шепелявая Хозяйка. Она высоко воздела грязное ведро, он встал, запустил руку себе в штаны и высунул из расстегнутой ширинки маленький тоненький пальчик. И по металлическому дну ведра весело ударила струйка. Фокус со спрятанной в рукаве клизмой отлично удался актрисе. Ну а третьей репризой стал процесс кормления. Хозяйка ухватом на длинной ручке выхватила из газовой духовки глиняный горшок и, круто развернувшись, со свистом в воздухе вознесла его над своей головой к самому лицу Башмачкина. И последовали лацци с обожженными ладонями, а потом с поеданием каши.

Публика хохотала и рассматривала подслеповатое безбровое лицо с бесформенным ртом, уехавшую со лба на затылок дорожкой лысину в рамке черных до плеч волос, необъятные потрепанные штаны, рыжую вязаную жилетку с дырочкой — такого чистенького, нелепого, по всем параметрам скудного человека. Но Сергей Шайдаков с его замечательным эквилибром, освоивший цирковые ходули так, что их вроде и нету, играл мягко, с нежностью и даже извлекал из своего полудетского Башмачкина какое-то не совсем твердое, но все-таки вполне человеческое достоинство.

Федоров кардинально изменил один важнейший мотив гоголевской «Шинели», где, как всем известно, Башмачкин был ничтожным переписчиком чужих текстов, копиистом — и только. В спектакле бездарность героя опровергнута. Вот Башмачкин выходит из комнатки и бредет вдоль заслонившего ее занавеса с черно-белым анимационным изображением петербургской толпы, очень у Нади Гольдман похожей на норштейновскую, бормоча себе под нос: «Адмиралтейство, Зимний, Невский, о! Достоевский». Хозяйка снизу подхватывает угол занавеса и прищепляет его к ножке кровати, так ее спрятав, открывает прежде незаметное пространство департамента возле левой фанерной стены. На ней какая-то полочка под облачком из черных паутинных букв и рисунков, а возле — похожий на барный стул с приделанным к нему круглым увеличительным стеклом на гибком кронштейне, такой же высокий, как кровать.

Башмачкин усаживается там, склоняется над чем-то в луче теплого света, в стеклянном ореоле огромного увеличительного стекла и под волшебную музыку начинает рисовать. На занавесе вдруг зажигаются ряды странных золотистых букв неизвестного мне древнего алфавита, а раскинувшийся на стуле под сенью башмачкинских штанов Кто—то безостановочно бухтит: «Ну, удиви… удиви нас. Удиви! удиви нааасссс. Господа, щас удивит! удиви! …Надо признать, что в нем есть… Талантливый, черт! Может, когда может!» «Богом поцелованный», — тоненько вторит ему Хозяйка. А Башмачкин все упоенно рисует там у себя наверху, приговаривает: «Вот так, вот!» Но вдруг гаснут буквы, он замирает вместе с волшебной музыкой, шепчет в тиши: «Пусто. Иссякло».

С. Шайдаков (Акакий). Фото А. Левашовой

Иссякло чудо, восстала бесовщина. У Гоголя зло в «Шинели» обыденное, понятное. Либо профессиональное — ничего личного, как у ночных грабителей, либо исходящее от людей, которым, как молодому человеку из департамента или значительному лицу, потом за себя стыдно. Даже мертвецом народный мститель Башмачкин вполне умопостигаем и осязаем — квартальный было поймал его за воротник, да тот расчихался и вырвался. У Федорова же еще до начала действия эпиграфом к спектаклю мелькает красныйязык адского пламени из щели в черной бесформенной шевелящейся куче, поместившейся справа на авансцене по нашу сторону занавеса. И зло это вполне себе персонифицировано, зовется в программке Петровичем и Значительным лицом, а исполняется весело артистом Алексеем Чернышевым.

Пока Башмачкин не промерз на анимированном петербургском ветру и не воткнул тот самый «пышшающий» пальчик в дырочку выношенной шинели, неопознанная черная куча жила своей тайной отдельной жизнью — колыхалась, покряхтывала, похрюкивала, втягивала назад периодически пытающуюся через щель смыться оттуда какую-то мелкую живность. Но вот в потоке музыкального шума и грохота приковылял к куче озябший Башмачкин. Разверзлась она на две половины и явила нам сидящего за зингеровской швейной машинкой с кружевными чугунными ногами брутального толстомясого мужика с длинными украинскими усами и бандитским взглядом. «А поворотись-ка спинкой, — рыкнул он на несчастного и отмел все стенания про заплаточки. — Надо новую шить. Новую, сосновую, дубовую. Бултораста! А коль куницу захотите, то в двести выйдет. А можно и кошку. А можно и ежа. Еееежжииик! А то ведь и моржа». Пока говорил, взвыла кошка, которую он потом разделал-таки на башмачкинский воротник, из-под рук его метнулась куница. Ежа с моржом, правда, так и не обнаружилось.

Через этого персонажа, как сквозь волшебный портал, Федоров словно запустил в свой спектакль сыноубийцу Тараса Бульбу, другой мем которого позже тоже переиначил Петрович — «я тебя породил, я тебя и люблю». Так и поперли из него повадки и словечки всей нечисти вечерней Диканьки, начиная с Пацюка и Басаврюка, а заканчивая самим Вием. Недюжинная мощь персонажа, его языческая сила ответом на мизерность беленького «пышшающего» пальчика была явлена в веселом карнавальном непотребстве, когда Петрович рывком распахнул на себе уже украденную башмачкинскую шинель, предъявив городу и миру голый тряпочный свиняче—розовый живот со свисающим почти до колен розовым фаллосом-подушечкой и с такими же розовыми рукодельными тестикулами.

Да, в Значительном лице ограбленный Башмачкин действительно узнал Петровича, узнал и на плечах его ту самую, новую свою шинель, которая и была когда-то сложена на зингеровской швейной машинке черной дьявольской кучей. Но Значительное лицо с накладными белесыми глазными яблоками вместо очков вальяжно прошествовало мимо и вывело басовитой руладой «Подымите мне в кои-то веки!», а потом обернулось священником, в той же самой шинели на плечах отпевшим мертвого Башмачкина.

Конечно, по сравнению с мощной гоголевской хтонью, прирученной Федоровым, мелкий бес Кто-то-Чиновник-Частный пожиже и к нам поближе. Его принадлежность к критическому клану Латунского очевидна. «Аж противно, как нарративно», — бросит он через плечо. И злорадно зашипит: «Рукописи горят. Рукописи… Руки-писи… Руки-писи…». А его восторги талантом Башмачкина мгновенно сменит презрение. Кроме того, у него есть еще и функция особого конферанса, когда изнутри действия в прямом обращении к зрителям он, как Коровьев—Фагот на шоу в Варьете, комментирует свой собственный спектакль: «Актер, конечно, не виноват, это режиссер виноват. Ходульный персонаж оказался абсолютным ничтожеством, а люди купили билеты».

Эйхенбаум, разбирая «Шинель», писал об «игре языка», о «звуковой оболочке слова», «акустическая характеристика» которой «становится в речи Гоголя значимой независимо от логического или вещественного значения», о постоянном использовании каламбура, к тому же он предложил и такое определение, как «звуковой жест». И все это абсолютно применимо к сценической версии «Шинели» Антона Федорова, создавшего вместе с артистами смешную, страшную, нежную и беспощадную словесно-звуковую партитуру спектакля. Там мало слов, но много шепотов-топотов-шорохов-вскриков—вздохов-стонов, перемежающихся тишиной или музыкой, то красивой, то устрашающей.

Финал закольцует спектакль головокружительным цирковым трюком смерти героя, ею разогнавшего всю черную хтонь. Изнутри своей фанерной комнатки стоящий во весь рост Башмачкин рухнет на закрытый занавес, так и останется лежать белым холмиком под укрывшей его тело тканью. Но ее сияющие складки, уходящие ввысь, образуют над ним подобие узкого треугольного памятника, на который слетит улыбающийся юный лик Гоголя с крылышками по бокам.

— Акакай, Кактакий, Воттакий, — заплачет на могилке Хозяйка и положит ему букет красных гвоздик. — Спи сладко, спи, только не переворачивайся.

А вдруг перевернется и вернется?

Февраль 2025 г.