Н. Лесков. «Скоморох Памфалон». Центр драматургии и режиссуры.
Режиссер Владимир Панков, художник Максим Обрезков

Спектакль, о котором далее пойдет речь, ставит перед зрителем вопрос по-детски простой: как жить? Не монаху, не священнослужителю, не святому исповеднику — обыкновенному человеку как проживать свою жизнь в мире сем, если все проповедуемые христианские ценности и возвещаемое Царство Божие не от мира сего? Не только Господь стучит в дверь мирянина, мир колотит тоже, заглушая своими настоятельными требованиями голос Христа. И как с этим быть? Хлеб насущный — чем добывать? Бесспорно, сохранить душу живу, спасти ее от скверны греха — это правильно и хорошо. Но вряд ли получится: «Мало ли что хорошо, да невозможно!» Жизнь в миру, скорее всего, не позволит: «Грешишь для того, чтобы пропитаться, и питаешься для того, чтоб грешить. Всё так и вертится».

Отшельники первых веков христианства ответ нашли. Отвергнув раз и навсегда мир с его соблазнами, они входили в тесные врата и шли узким путем — прочь от греховных мирских помыслов. Кто в пещере скальной, кто на высоком столпе, кто в странничестве, кто в келье монашеской искал спасения. Но часто, ох, как часто в пустынном уединении, освобожденном от суетной злобы дня, душа все же томилась и не находила чаемого покоя. О духовной брани святых — горы литературы написаны, настолько она трудна и тяжела.

Сцена из спектакля. Фото Г. Таки

В многовековую летопись душевных борений вписал свои страницы и Ни—колай Лесков. Тот самый, который долго числился в классиках «второго разря—да» и место ему было отведено где-то между Мельниковым—Печерским и Помяловским. Годы понадобились, чтобы разглядеть в нем большого христианского писателя, поднимающего проблемы духовного порядка, историософского смысла и значения. Первым об этом написал Сергей Дурылин — в те поры, когда секретарствовал в Религиозно—философском обществе памяти Вл. Соловьева и еще не подозревал о своем театроведческом будущем. Он открыл для читателя религиозный смысл творчества Лескова, а его самого поставил в один ряд с такими русскими умами, как Тютчев и Достоевский, Толстой и Ключевский, Леонтьев и Розанов.

Сцена из спектакля. Фото Г. Таки

Святая Русь и русская вера — не культурфилософские идеологемы писателя, но то загадочное, что «сквозит и тайно светит» в глубине его очерков и былей, хроник и сказаний, легенд и житийных повествований. При всем томзамысловатые лесковские тексты далеки от благочестивой мерности и во многом спроецированы личностью автора, его немирной душой, гневным разумом, самочинной волей.

Этого «другого Лескова» наш театр только—только начал узнавать в лицо. Появились первые пробы его постижения и театрального освоения. Но точных попаданий немного: «Захудалый род» Сергея Женовача и «Чающие движения воды» Евгения Каменьковича — вот, пожалуй, и всё. «Скоморох Памфалон» Владимира Панкова — третья настоящая удача на этом пути.

Сцена из спектакля. Фото Г. Таки

Стилевое сходство прозы Лескова и режиссуры Панкова бросается в глаза. Оба мастера работают «языковыми эссенциями»: один ими пишет, другой ставит. Язык литературного «старинного сказания» — густой, плотный, перенасыщенный выразительностью. И так же густа, перенасыщенна, плотна сценическая образность поставленного спектакля. По замечанию Лескова, высказанному в частном письме, «в „Памфалоне“, только никто этого не заметил, можно скандировать и читать с каденцией целые страницы». Владимир Панков музыку текста — заметил. Услышал, прочувствовал, осмыслил и воплотил на сцене, следуя эстетическим законам SounDram’ы.

Объемное полифоническое действо шесть с половиной часов будоражит и томит, а по окончании продолжает держать в плену своей художественности. Подобно бессточному Мертвому морю, оставляющему солевые отложения на береговых скалах. «Скоморох Памфалон» Лескова—Панкова сохраняет нерастворимые образно-смысловые россыпи в сознании зрителя.

Сцена из спектакля. Фото Г. Таки

У Лескова действие разворачивается в те далекие времена, когда император Феодосий Великий издал указ «о вселенской вере» и сделал христианство государственной религией империи ромеев. В спектакле начальные годы существования христианской Византии раздвинуты до параметров «большой истории», вобравшей в себя культуру многих столетий, стран и народов. Раннехристианское столпничество и площадные представления лицедеев, православные песнопения и головокружительные медитации дервишей, церемониальные проходы монашествующих и карнавальные шествия мирян, домашние забавы знати былых времен и развлекательные шоу наших дней, церковный этикет и светский официоз, речистый раёшник, сцены из шекспировских трагедий, нежные балерины на пуантах — все дано в соседстве, скрещении и сплетении.

Место действия — Дамаск, один из древнейших ближневосточных городов, известный со времен праотца Авраама. Фантастически богатый, прославленный сталью кинжалов и роскошной утварью, изысканными тканями одежд, светлым деревом лестниц, столов, табуретов и скамей, а кроме того, необходимым в обиходе вервием. (Джутовыми веревками подпоясывались монахи, ими крестообразно охватывали церковный престол, из них плели сети, тенета и петли, их применяли для наложения уз на взятых под стражу преступников, на них подвешивали приговоренных к распятию, в общем, без них было не обойтись ни звонарям, ни гетерам, ни палачам, ни скоморохам.) Из этих природных материалов и созидается фактура спектакля, играющая в потоках света, бликующая в полусумраке, отбрасывающая четкие тени силуэтов и туго натянутых канатов на чистейшую белизну стен.

Сцена из спектакля. Фото Г. Таки

Действующие лица — горожане Дамаска, исторические преемники обитателей библейского Содома, исчезнувшего с лица земли в незапамятные времена. Когда-то в Содоме не нашлось ни одного праведного человека, способного спасти от гнева Господня погрязший в бездне греха город. Многогрешному Дамаску повезло больше — в нем такой человек отыскался. Правда, род занятий и способ пропитания у него оказался более чем странный, далекий не то что от праведности, но и от сколь-либо приемлемой тогдашней социальной нормы. Обличаемый святителями, отлученный от церковного общения, презираемый дамасским обществом — трудяга скоморох по имени Памфалон. К нему-то и пришел строгий анахорет Ермий, некогда покинувший императорскую службу и простоявший тридцать лет в каменистой расщелине. Сокрушился он сердцем о пропадании праведности на земле и впал в отчаяние при мысли, что мир во зле лежит и не осталось в нем праведных людей для перехода в вечность, но по внушению Божию сошел со своего столпа и отправился в Дамаск на поиски человека, достойного взойти на небо. Так они и встретились — почтенный столпник и презренный скоморох.

По мысли режиссера, встреча человека с человеком — это серьезно. Это предчувствие и ознаменование встречи человека с Богом, а такая встреча меняет все. Спектакль — об этом. Разветвленный, многосоставный сценический сюжет держится на одном-единственном событии — на встрече многоученого старца Ермия с наивным простецом Памфалоном. Размышляя о горнем, Ермий затосковал о том, что он едва ли не последний праведник на земле и теперь вечность совсем «запустеет». Памфалон, простая душа, ни о чем таком не думает, живет бесхитростно, скоморошье «рукомесло» считает грешным занятием, а себя, соответственно, ужасным грешником. Один раз выпал ему шанс бросить скоморошество, но все случайно свалившиеся на него деньги он отдал злосчастной красавице Магне, чтобы спасти ее и ее детей от страшной участи рабов. Не получилось у него купить клочок земли и начать праведную жизнь. Эту историю он и поведал Ермию — не оправдывая себя, но простодушно объясняя, почему он не сумел покончить с греховным образом жизни. Вот так Господь, надоумивший высокоумного отшельника пойти в Дамаск и посмотреть на смиренного мирянина, дал ему целительный урок освобождения от самомнения. Словно во исполнение написанного, в финале спектакля последний становится первым и ведет его за собой — в запредельную высь. Твердо веруя, что вечность никогда «не запустеет» и Царствие Небесное не обезлюдеет, Памфалон втаскивает Ермия на небо.

Сцена из спектакля. Фото Г. Таки

Надежда на возможность преодоления разрыва между вышним и нижним, небесным и земным, божественным и человеческим «сквозит и тайно светит» в музыке спектакля. Житейская скороговорка гармонизирована с житийным речитативом, охальный частушечный выкрик — с негромким молитвенным чтением, экспрессивность реплик и восклицаний — со спокойным разговорным окрасом монологов. Телесная жизнь ритмизована и подана с изумительной пластичностью. Руки тоже звучат на разные голоса: недоуменно вопрошают, негодующе протестуют, кротко умоляют, мягко упрашивают, тихонько увещевают, горестно вздымаются, оживленно жестикулируют, резко отказывают, берут паузу и молчаливо покоятся на коленях. Византийские распевы, восходящие к временам Романа Сладкопевца и Андрея Критского, одухотворяют речевую полифонию и опрозрачнивают грубую материю театра. Заметим, что исполнение псалмов лишено филармонического привкуса; театральный хор ориентирован не на концертный исполнительский стиль, а на суровое соборное моление братии Валаамской обители.

Если мистериальное звучание действа — отраженное эхо «музыки сфер», то его сценография — «зримая музыка» сцены, продиктованная архитектурой зала («застывшей музыкой»). Пространство, вытянутое в длину, ограниченное в глубину, уходящее на два яруса в вышину, до отказа заполнено артистами, певцами, музыкантами. Знающие люди говорят, что в спектакле участвуют не менее шестидесяти исполнителей. Но впечатления тесноты, скученности не возникает — есть ощущение интенсивной, концентрированной заселенности.

Сцена из спектакля. Фото Г. Таки

Действие разворачивается по горизонтали, вертикали и диагонали. Все перемещения по разновысотной сценической площадке выполняются так четко и ритмически организованно, что взору зрителя предстает затейливо сплетенный живой мизансценический узор. Иконописная тихость монашеских особ, плавные овалы женских поклонов, жесткость очертаний мужских фигур, броские лубочные позы комедиантов — каждое движение выполняется органично, естественно и с большой точностью.

Лиц много, разобрать, кто есть кто, непросто, тем более что программка не помогает. Но лица светлые, хорошие. Никто не актерствует, не щеголяет испытанными приемами ремесла, не прикрывается заготовленной мимической гримасой, не раскрашивает понапрасну слова. Обостренный внутренний слух артистов не допускает фальши и разнобоя. Все участники спектакля-действа взаимосвязаны единством настроя, тона, интонации, смысла. Играют подлинно, аутентично, одухотворенно.

Сцена из спектакля. Фото Г. Таки

В печатном рецензионном формате невозможно перечислить всех, назовем хотя бы некоторых. Регина Азгамова сдержанно и проникновенно исполняет трудную роль страдалицы Магны. В роли юной Магны, еще не ведающей о грядущих несчастьях, симпатична Лайло Кадирова. Шикарную красавицу гетеру Азеллу, не пожалевшую своих драгоценностей на благое дело, Ксения Макарова играет не только эффектно, но и сердечно. Грациозны Анастасия Кардапольцева (собака Акра) и Анна Волкова (птица Зоя) — верные бессловесные спутницы Памфалона. Данила и Павел Рассомахины, схожие до неразличимости, исполняют роли Ангела-хранителя и Аггела-искусителя. Они так искусно зеркалят друг друга и так интонационно разнообразят свой текст, что бедный Ермий, которого они сопровождают, совсем запутывается между ангелом Бога и аггелом сатаны. (Лесков всегда был не прочь поиграть в подобные перевертыши, да еще и подхихикнуть при этом.)

Сценическую композицию центрует и замыкает на себе старый, мудрый Игорь Николаевич Ясулович. В роли византийского интеллигента Ермия он совсем ничего не делает. Сидит с книжкой Лескова в руках и негромко читает текст сказания, не заботясь о личном актерском успехе и не беспокоясь о впечатлении, которое произведет его чтение. Он пребывает далеко и высоко — там, где такие мелочи не будоражат душу и не разогревают огня в крови. Оттуда, с немыслимой и непредставимой высоты, он доносит до зрителя не «слова—слова-слова», но смыслы слов. Мужественная, сильная, простая и в высшей степени логосная игра. Роль-восхождение, последняя в жизни артиста. Сейчас в спектакле звучит только его голос и еще — тень на стене. Оставить такой нестираемый след на земле дорогого стоит. Это единственный известный мне случай, когда образ ушедшего от нас артиста режиссер сохранил как живую художественную реальность.

Сцена из спектакля. Фото Г. Таки

Талантливый Павел Акимкин в роли скомороха Памфалона достоин своего замечательного партнера. К роли подходит сосредоточенно и ответственно. Смыслы не мельчит, выигрышными местами не соблазняется и вообще не разменивается. Работает крупно, чисто, цельно. За основу образа берет душевную бодрость Памфалона, его всегдашнюю готовность оказать помощь тому, кто в ней нуждается, будь то нищий усталый старик без ночлега или попавшая в беду женщина. Вряд ли его герой помнит наизусть евангельский призыв: «Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи». Но живет он именно так — не впадая в уныние, делает все, что может сделать для ослабевшего духом ближнего. Его светильник горит не угасая.

Сцена из спектакля. Фото Г. Таки

Наверно, такими же чистыми сердцем были пастухи, что пасли стада в окрестностях Вифлеема и, услышав благую весть о Рождестве Христовом, первыми пришли поклониться Спасителю. Многомудрые волхвы уже потом за ними подтянулись, как Ермий за Памфалоном…

2022–2025 гг.