БЕСЕДУ С ЕВГЕНИЕМ ЦЫГАНОВЫМ ВЕДЕТ МАРИНА ДМИТРЕВСКАЯ

28 января в полутора комнатах музея Бродского играли «Мрамор». Сколько-то тысяч человек (точно, что больше 5000) во всем мире, купив доступ в онлайн, одиночно и группами смотрели спектакль Евгения Цыганова — режиссерски прозрачный, умный и изящный, преодолевший замкнутое пространство Дома Мурузи и зимней страны.

О том, что смысл империи — отмена пространства для ее граждан, отмена границ, которые можно перейти…

О том, что, выйдя за границу башни-тюрьмы, ты можешь добровольно вернуться, поняв, что внешняя свобода ничего не решает. И умереть.

О том, что мы живем — как Туллий и Публий, которым показывают на экране чудный мир выдуманной реальности, где и Дворцовая, и одуванчики, и Колизей — путешествуй на здоровье в виар-очках, что еще тебе надо? Фехтовать? Да пожалуйста, ИИ тебе обеспечит и это…

О том, что лишенным пространства, заточенным или в башне, или в полутора комнатах все равно бывает хорошо «при свете лампы» книжки умные читать. И советская настольная лампа в спектакле согревает книгу, которую читает Туллий.

О том, что умереть от снотвор—ного правильнее всего, обняв Пушкина и Бродского. А остальные статуи великих можно и разбить по дороге к свободе — не больно и дóроги…

О том, что у нас один автор — время…

Короче, прекрасный спектакль «Мрамор» поставил Евгений Цыганов в Доме Мурузи.

А за некоторое время до выхода к публике Туллия, Публия и Канарейки (об этом текст — через несколько страниц) страна прильнула к экранам, посвятив себя «Первому номеру», отличному сериалу, где Цыганов блистательно играет Иноземцева, провоцируя размышления о сегодняшнем Зилове…

А еще чуть раньше произошел ввод Евгения Цыганова в спектакль «Му-Му»…

В общем, пришла идея первый номер года в значительной части посвятить Цыганову. И за неделю до премьеры «Мрамора» мы встретились с ним в редакции довольно ранним утром. Он был после ночного концерта. Я вообще коченею при встрече с незнакомыми актерами, о чем многие не догадываются. Мы не были до этого знакомы, он едва слышал о «ПТЖ», у нас был один позывной — «Крымов», но прежде, чем делать интервью для журнала, нам надо было вообще-то как-то познакомиться и начать разговаривать. Как это обычно происходит? Ну как у людей: ищутся какие-то точки общих знакомств, впечатлений. В нашей редакции, обвешанной многочисленными фотографиями, каждый пришедший всегда находит чье-то знакомое лицо… Разглядывая стенки, Цыганов увидел Дрейдена. С него мы начали разговор, и, собственно, этот «вход» при грамотной редактуре надо было, наверное, убрать. Но я решила — пусть будет: живой, неотрегулированный диалог, по мне, правильнее и дороже. А кроме того, «разминка» тоже бывает нужна, тем более в рассуждениях Цыганова о том, что нет правых и неправых и ни у кого нет права решать и судить, просвечивал — как выяснилось через неделю — персонаж, исповедующий схоластическую дуальность, но умирающий всерьез (или только засыпающий?), по имени Туллий, которого когда-то, по совпадению, играл Сергей Дрейден…

ЦЫГАНОВ Много у вас здесь на стенках Дрейдена. Вот прекрасная фотография висит… Не то чтобы мы много общались, но то в одном месте окажемся, то в другом — и всегда встречались тепло. Знаете, он мне как-то позвонил. «Женя, я посмотрел на экране „Образцова“, я в потрясении…»

ДМИТРЕВСКАЯ Обычно он письма писал. Один такой. Чернильной ручкой, в красивом конверте. Сейчас подумала: он же ваш предшественник в роли Туллия…

ЦЫГАНОВ Да. И вот он мне позвонил и говорил хорошие слова, как-то его пробило, звал меня на Могучего… А я думаю: стоп, я же в спектакле говорю: «Мой хороший друг Симон Дрейден, который назвал в честь меня своего сына, оказывается, предатель, враг. Как же плохо я знаю людей, никому нельзя верить…» Но я даже не помнил, что Сергей Дрейден — Симонович… Все сошлось. Правда, «Трех толстяков» я не успел посмотреть, Дрейдена не стало… Когда готовился к «Мрамору», начал смотреть запись их спектакля… А где, кстати, они его играли?

ДМИТРЕВСКАЯ В подвале галереи «Борей» на Литейном. Вы сейчас оказываетесь на одной улице, только в разных ее концах и с разницей в тридцать лет. Это — сюжет про пространство и время…

ЦЫГАНОВ Там, наверное, человек сорок помещалось?

ДМИТРЕВСКАЯ Вроде того. Но нас рассаживали в разных комнатах-клетушках, мы что-то видели вживую, что-то на мониторах. Не могу сказать, что я улетала от этого спектакля: в 1996-м проблема свободы, заточения в башне и несвободного пространства была довольно абстрактной, а Гриша Дитятковский всегда был несколько высоколобым.

ЦЫГАНОВ Кто?

ДМИТРЕВСКАЯ Григорий Дитятковский, режиссер спектакля. Но, может, я просто была усталая.

ЦЫГАНОВ Ну там невозможный текст. Я, когда стал смотреть запись их постановки, думаю: они же ничего не сокращали? В полном объеме это немыслимо, это мучение, а как сокращать — непонятно… В сентябре на читке в полутора комнатах мы прочли «Мрамор» в полном объеме. Это было испытание для зрителя и для нас. Я, Денис Самойлов, который в Вахтанговском играет Пьера Безухова, и мне сказали, что прекрасный Вася Михайлов хочет в эту работу, только роли для него не было, потому что пьеса на двоих, но я вспомнил, что в пьесе есть еще канарейка — и мы сделали Васю канарейкой, и история получилась на троих, что всегда приятнее. А потом уже для постановки придумали ему роль: он читает ремарки, рассказывает про пространство полутора комнат и расшифровывает неизвестные нам понятия и имена. Пока репетируем так… посмотрим 28 января, что из этого всего получится.

ДМИТРЕВСКАЯ В общем, да, захаживал к нам сюда Сергей Симонович… Изредка — о чем свидетельствуют стенки — случались офигительные пьянки. У него был колоссальный юмор, он же был великий импровизатор. Знаете, когда-то Дрейден играл моноспектакль «Немая сцена» по «Ревизору» (Левинский потом снял спектакль на телевидении, но это уже не то). И можно было бесконечно ходить на эту «Немую сцену», потому что каждый раз это была новая импровизация. Дрейден имел фантастическую способность обрабатывать действительность вокруг себя и играть «из нее», из ее сегодняшних реалий. И еще он был во всех смыслах свободный человек: после того, как когда-то уволили из Театра Комедии Голикова и настал Фоменко, который этому поспособствовал, Дрейден ушел и с тех пор не принадлежал ни одному театру.

ЦЫГАНОВ А кто такой Голиков?

ДМИТРЕВСКАЯ Вадим Сергеевич Голиков — главный режиссер Театра Комедии в начале 70-х, который пригласил Петра Наумыча, выкинутого за несколько лет до этого (после закрытой «Мистерии-буфф» 1967 года) из профессии, в свой театр.

ЦЫГАНОВ Я вас так удивляю, наверное, вопросами своими… Прямо как у Довлатова: «Как можно не читать Достоевского?!» — «Ну, Пушкин же не читал!»

ДМИТРЕВСКАЯ Голиков был достойнейший человек и хороший режиссер, у которого хватило мужества извлечь из небытия Фоменко с его запретом на профессию и взять его в театр. И тот сделал там лучший свой, изумительный, буквально небесный спектакль «Этот милый старый дом». А потом была отличная постановка «Троянской войны не будет» Жироду (Дрейден замечательно играл Одиссея). Труппа разделилась, как всегда при успехе. Обком придавливал Голикова сверху, он советской власти категорически не соответствовал, был университетский интеллектуал. Ситуация была острейшая, драматическая и, как рассказывали старшие, предельно жесткая. Голикова в итоге сняли. Фоменко чуть погодя назначили главным режиссером. Многие общие друзья не подавали ему с тех пор четверть века руки. Это был самый несчастливый и неуспешный его период. Рассказывают, как тогдашний завлит Комедии, в будущем наш завкафедрой Юрий Михайлович Барбой, напившись, лупил ботинком по афише, на которой было лицо «Пети» (это в Москве он стал «Фома»). Но мы как-то не с того начинаем наш разговор… Дрейден попутал.

ЦЫГАНОВ Я вспомнил в связи с этим рассказом одну историю. Моя жена ехала в поезде с двумя крупными режиссерами, театральным и киношным, и рассказывала мне потом, как полдороги они обсуждали, какой мудак был третий (покойный) режиссер и как он издевался над артистами. И я говорю: «Можешь представить себе, сколько людей за всю их творческую биографию рассказывали, какие мудаки эти двое?» А сколько историй — правдивых и не очень — ходят про нас с вами…

Вот этот момент про не подавать руки, а тем более про каблук, на мой взгляд, больше говорит про другого человека, а не про Фоменко. И я сейчас говорю это не только потому, что я «ученик Фомы», и не только потому, что он подарил мне неизмеримое количество любви. Даже моя мама говорила: «Ты понимаешь, как он тебя любит?» Лично меня. А потому, что для многих Фоменко — это луч света в темном царстве, и, если кому-то приятно думать о нем как о подлеце, это, скорее, про их мир. Мне так видится.

ДМИТРЕВСКАЯ Он потом в Москве совсем другой был. И реально любил. Другая жизнь…

ЦЫГАНОВ В 2011 году мы долго сидели с «Годуновым», это было очень тяжело, мне казалось, что Петр Наумович рассказывает одни и те же истории по кругу и не дает читать… Он твердил: «Вторая и четвертая доля — те, в которых заложен смысл. И если делать акцент на второй и четвертой доле…». И помню себя: я что, болванчик, что ли?.. Я же артист, мне тридцать лет… А потом Фоменко не стало. И «Годунов» не был закончен. И спустя десять лет я кинул клич: ребята, может, у кого-то есть какие-то записи с репетиций? Ну, ни у кого ничего. И вдруг мне приносят 15 часов видеозаписей и 35 часоваудио. Наши репетиции. И я заболеваю ковидом и думаю — вот как раз есть время все это переслушать. Начинаю слушать, и первая эмоция — я как будто погружаюсь в утробу. Слышу разговоры, тембр, мне тепло, и я не хочу из этого вылезать, уши снимать не хочу и поправляться не хочу. Вторая эмоция: я слышу себя и думаю — что это за чудило?! Зачем я спорю с ним? Почему с ним все спорят?.. Потом есть репетиции, на которые я просто не дошел по каким—то причинам, и Фоменко грустно так говорит: «А что, Женя не придет сегодня? Жени не будет?.. Недолго маялась звезда…» При этом мне все прощается… А я в то время выпивал, мог проспать, забыть. Нет — все прощается… Но главное, я думаю сейчас: а почему я там даже не пытаюсь сделать то, что он просит?! Он же гениально предлагает! Но в театре не всегда работает понятие авторитет. Допустим, человек поставил десять гениальных спектаклей, но никто не застрахован от того, что на одиннадцатом он впадет в маразм. Поэтому каждый раз это доверие зарабатывается заново и человек, который повел за собой, вынужден убеждать всех. Я слушаю те записи — и мне стыдно. Я даже залез в этот период, март—апрель 2011 года, и стал восстанавливать свою собственную жизнь: где я просыпался, чего хотел, куда звали, от чего отказывался, на что соглашался. Что вообще тогда было? Почему я такой идиот?.. Это все я набрасываю в эту тему разговоров о прошлом, о стыде… Кстати, я недавно был в Грузии и встречался с женщиной-журналистом — она связана там с Русским театром…

ДМИТРЕВСКАЯ Наверное, Инна Безир—ганова?

ЦЫГАНОВ Совершенно верно, Инна! Мы очень хорошо поговорили. И она стала рассказывать мне про Фоменко и его грузинский период. И вдруг кладет передо мной фотографию его свадьбы: грузинская женщина, он в костюме…

ДМИТРЕВСКАЯ А вот про это я точно ничего не знаю!

ЦЫГАНОВ И я не знал. Знал только анекдот про то, как какой-то человек спрыгнул с подоконника и сказал: «Выпьем за товарища Сталина!» Фома сказал: пить не буду. Тогда человек сказал: «Так выпьем за Петра Первого». Я к чему? Мы про него практически ничего не знаем, и, может, и не надо… Что тогда было у вас в Питере? Было ли предательство — не было предательства, был у него какой-то замысел — не было, отвернулись люди или повернулись… Как судить о человеке, если не исходил его ботинок? На мой взгляд, надо попытаться, к чертовой матери, запретить себе осуждать. Даже самые страшные персонажи — заложники и окружения, и травм, и обстоятельств! Фигня в том, что эти диагнозы у нас у всех. И возможность пуститься во все тяжкие. И вопрос только — «какого волка мы кормим»: либо болезнь прогрессирует, либо мы пытаемся ее задавить или даже вылечить. Но когда говорят «предатель» или «трус», я более чем уверен, что потенциальный предатель и трус сидит в каждом человеке.

ДМИТРЕВСКАЯ Но хочу, Женя, вас утешить: через четверть века многие участники этой истории (за исключением Якова Ар—кадьевича Гордина, который изначально с Фоменко дружил) примирились и восстановили дипломатические отношения. Барбой — точ—но. И порог нашей редакции через двадцатьлет Петр Наумович переступил и сказал: «Давайте будем пить водку», и мы выпили (а у меня с ним была другая история, и он знал ее за собой…). Но в принципе насчет «не подать руки» все устроены по-разному. Если я знаю, что человек совершил что-то непорядочное, я органически не могу с ним общаться, уговаривать мне себя бесполезно. Я просто делаю вычитание пространства, в котором он существует, потому что его боюсь… Вообще, мы с вами сейчас затронули коренной вопрос русской интеллигенции. Помните, в «Осеннем марафоне» у Володина Бузыкин решает не подать руку Шершавникову… и подает.

ЦЫГАНОВ Я рассказываю не для того, чтобы вывести какие-то христианские идеи. Возможно, вы правы в своей категоричности, а я лишь пытаюсь оправдать слабость и недостаток стержня, который позволяет тебе отстаивать свой принцип «руки не подам». Но кто ты такой, чтобы — подать или не подать.

ДМИТРЕВСКАЯ Нет, я точно никто. Только не подам, потому что физиологически не могу. Это не вопрос решения. Это вопрос психофизики.

ЦЫГАНОВ А я вот, похоже, могу. Но я же каждый раз не знаю, чего могу, а чего не могу. «Можете человека из пожара вытащить?» А я не знаю. Будет пожар — буду понимать. Иногда психофизика умнее и разборчивее нас, действительно.

ДМИТРЕВСКАЯ Получается, что мы настолько не с того начали разговор, что и продолжать придется с того, чем я хотела закончить. Прежде чем фотографии на редакционных стенках увели нас так далеко, я хотела сказать вам, что очень люблю вас как актера, это со мной бывает не слишком часто. Ну а в финале, который теперь середина, хотела спросить вот что. Недавно была премьера «Первого номера», который мне — кроме последних двух скомканных серий — очень понравился…

ЦЫГАНОВ Они там, честно говоря, подрезали. Вырезали важную сцену, когда Иноземцев приходил в редакцию и обнаруживал, что он на обложке журнала и его физиономия присобачена к номеру, где 70% рекламы. Сцена была симпатичная и важная, и принципиально не хватило знаете чего?

ДМИТРЕВСКАЯ Знаю. Сложносочиненной разборки с плагиатом.

ЦЫГАНОВ Я про другое. У человека, которому категорически нужен был успех, случился успех, он попал на обложку — и у него такое финальное отчаяние. Он стал героем — а зачем все?..

ДМИТРЕВСКАЯ Герой ваш кажется мне нынешним изводом Зилова. И вот хотела спросить: вы думали о Зилове?

ЦЫГАНОВ Разве что чуть-чуть. Я понимал, что они связаны.

ДМИТРЕВСКАЯ Включая плагиат…

ЦЫГАНОВ А вот, кстати, про «не подать руки». Вышел сериал, и на премьере со сцены сообщают: «Мы этот сериал посвящаем Эдуарду Багирову». Я никогда не общался с Багировым и не играл его, хотя то, что я про его историю слышал, — драматургически сильнее во много раз сериала «Первый номер», на мой взгляд. Но все-таки однажды мы с ним встретились. Была предвыборная кампания, кажется, году в 2012-м, мне говорят друзья-актеры: «Багиров звонит, всем предлагает миллион за участие». И меня почему-то это тогда ужасно поразило и связалось в какую-то некрасивую весьма цепочку — деньги, политика, артисты… и вот есть какой-то человек, который берет на себя роль этого искусителя… Иду, бурчу про себя: вот есть у тебя человек, которому ты не подал бы руки? Да, наверное, это Багиров. И я прихожу к своему знакомому в маленькую квартирку. Сидим разговариваем. Звонок в домофон. Он говорит: «Эдик Багиров хочет зайти». То есть буквально часа не прошло с моих размышлений. Я Багирова никогда в жизни не видел до этого, только наслушался о нем в этот день. Заходит Эдик Багиров, видит, что я не очень здорово скрываю свое отношение, потому что у меня нет иногда такой способности, и раз — на кухню. Звонит кому-то там, а я в комнате, и хозяин квартиры между нами ходит. Я уже выхожу в прихожую надевать ботинки, приятель меня провожает — и тут Багиров. Выходит и стоит. И как-то обреченно, что ли, так стоит. И я вдруг почувствовал, что он все понимает, все считал: мое отношение, причину отношения и вообще все вместе. И я протягиваю ему руку, жму, говорю «Пока», закрываю дверь, выхожу и думаю: вот что это сейчас было?! Может, я вообще себе все придумал, всю эту драматургию. Может, он вышел и думал предложить мне миллион и не решился. Но у меня с тех пор нет такой формулировки в голове — «не подам руки»… Проходит несколько лет. Багирова уже нет в живых. Меня зовут сниматься. Я играю роль, не зная, что она имеет к нему какое-то отношение. И вот выходит фильм, и мне из Санкт-Петербурга знакомый пишет: «От всей души благодарю тебя за „Первый номер“. Мы дружили с Эдиком долгие годы, и ты неожиданно подарил мне радость встречи с ним и чувство, что я по нему скучаю. Я не думаю об этом каждый день. Но, увидев тебя, я очень многое пережил заново и необыкновенно благодарен тебе за это. Спасибо, Женя». Финал истории.

Звонок телефона. И тут выясняется, что скоро поезд.

ДМИТРЕВСКАЯ Ох. А мы-то так медленно запрягали, чай с конфетами… Тогда, Женя, погнали по заранее приготовленным мною вопросам. Первый вопрос. Какие спектакли из тех, что вы смотрели как зритель, сильно повлияли на вашу жизнь, именно на жизнь?

ЦЫГАНОВ Наверное, в нашем случае влияет не то, что мы смотрим, а то, что мы делаем. Как зритель? Вспоминаю полуклоунский спектакль Адасинского про какого-то морячка, и эта пластическая клоунада, непохожая на традиционные спектакли «Дерева», это было очень трогательно, хотя в начале спектакля я сидел с ощущением, что случайно забрел на какую-то детскую самодеятельность… Потом я совершенно вскрылся когда-то от АХЕ, когда они варили на сцене абсент и раздавали его на длинных палках залу, а потом раздавали залу перцы — и те летели в человека, который бил дробь на барабанах.

Я долгое время думал, что мне интересен площадной театр, в котором нет вот этого определенного закона: одни сели в зал, другие вышли в темную коробку сцены, между нами четвертая стена — и вот мы играем. Мне ближе ритуал, какая-то акция. Видимо, поэтому я до сих пор играю в музыкальной группе. Что еще… Вот когда я однажды оказался на спектакле «Сережа» в МХТ, я почувствовал себя эмоционально совершенно как ребенок в цирке. При этом в детстве у меня в цирке таких эмоций не было, чтобы челюсть отвисла, а у Крымова на спектакле, когда Маша Смольникова стояла на лестнице и снимала мхатовский плафон, — челюсть отвисала. И «Дон Жуан» наш с Крымовым был из этого рода, площадной. Почти комедия дель арте. Да и в «Абсолютно счастливой деревне» этот дух местами присутствует.

ДМИТРЕВСКАЯ «Влияет не то, что мы смотрим, а то, что мы делаем». Актер делает роли, роли делают актера. Какие роли сделали вас?

ЦЫГАНОВ Знаете, я не очень чувствую себя «сделанным» актером. Вот завтра у меня «Деревня», послезавтра «Образцов», а сегодня я думаю: я могу Образцова-то сыграть? «Деревню»-то еще могу или уже нет? Им там по восемнадцать лет, уже неловко, неудобно играть юного Михеева… С другой стороны, нельзя это никому отдавать: это мой разговор с Фоменко, которого, как вы говорите, кто-то считал негодяем, а кто-то гением. Это мой разговор с ним, который по-другому не может происходить. Через Вахтина, которого он взял и перевел на язык сцены. Да, я там оказался случайно, я вводился вместо Сергея Тарамаева, но Петр Наумович тогда сказал: «Женя, вы понимаете, что это не ввод, это вход? Вы войдете, и он будет другим». Сережа играл пару лет, а я играю больше двадцати… И если вы окажетесь в Москве, когда идет спектакль, то, скорее, это вы мне расскажете, имею ли на это право или нет.

ДМИТРЕВСКАЯ Тогда спрошу по—другому. Какие роли в театре или в кино (а у вас их очень много) важны для вас?

ЦЫГАНОВ Знаете, кино такое сволочное дело… Фильм «1993», в котором были тяжелейшие съемки и меня вырубили в одной сцене (снимали драку) так, что я память потерял прямо на площадке, и который под холодным дождем, в огромной массовке на Горбатом мосту снимали… — как будто прошел незаметно. Но общение с Велединским — важный для меня момент, важнее, чем успех. Я очаровался этим человеком, его позицией по отношению к профессии: «Я это делаю, потому что не могу этого не делать, и в этот момент мне плевать, насколько я буду в этом подхвачен, поддержан. Я буду пытаться сформулировать свою мысль, разобраться со своей болячкой». Попал он в 1993 году в эту передрягу, их институт стоял рядом, он видел перестрелку, посеченных людей — и пронес это через тридцать лет, и сделал картину. У меня это вызывает колоссальное уважение.

А «Питер FM» — казалось бы, походили под дождиком, поговорили по телефону, и материала событийного там на короткометражку, но показывают его до сих пор раз в месяц в кинотеатрах, собираются люди, которые его уже видели, переезжают из-за него в Питер… Фильм — студенческая работа, снят за три копейки — и вдруг. Такой вот феномен. Но, надо сказать, он тоже достаточно личный: Оксана Бычкова работала на радио, приехала в Питер с Сахалина, ходила, влюблялась в этот город и эту любовь перетащила в кино.

Тут знаете, что важно? Процесс влияет на тебя часто больше, чем результат. Результат может быть на удивление плохим и на удивление хорошим. И неожиданным. Например, «Человек, который удивил всех», за который я наслушался больше комплиментов, чем за все свои роли, и в котором мне можно было играть то, что мне не очень свойственно… Когда я увидел его на черновом монтаже, я подумал: как жаль… ведь могло быть что-то интересное. А черновой монтаж я увидел на озвучании. Потом его перемонтировали — и через месяц я увидел его в Венеции на большом экране, и это было другое кино. И оно было сделано, и зал стоял и аплодировал. Хотя, между нами, финал-то не сняли, денег не хватило, должна была быть еще одна сцена на зимней натуре. Это про результат. Он мог быть любым. Но сам опыт рождения этого фильма совершенно незабываемый и ни с чем не сравнимый.

ДМИТРЕВСКАЯ У меня есть традиционный вопрос к артистам. Что такое актер? Я всем—всем этот вопрос задаю. Юрский вот когда-то ответил, что актер — это пустота, дудка…

ЦЫГАНОВ Было бы кому дуть. А у Юрского в этом ответе есть элемент лукавства, мне кажется, уж он-то мог дуть в себя сам, если он не имел в виду того музыканта, который над всеми нами. А я всегда от определений старался убегать.

ДМИТРЕВСКАЯ Труппа старого БДТ была удивительной «дудкой», послушной режиссерской руке. Я когда-то помогала там делать два спектакля и видела остатки этой дисциплинированности. У Кирилла Юрьевича Лаврова, например, послушнее которого я артиста не встречала… «Да, не та музыка, да, не тот свет, но я приспособлюсь».

ЦЫГАНОВ Когда я делал «Олимпию», у меня была Екатерина Сергеевна Васильева и артисты нашего театра. И вот я делаю свою первую режиссерскую работу, мне она дается непросто и требует колоссального терпения, включения. В какой-то момент я понимаю: вот я, режиссер, прошу артиста встать на голову, а он говорит: «Ну, это плохо, неудобно, и я не понимаю зачем». И уже ты сам стоишь на голове, чтобы ему объяснить… А Васильевой говоришь: «Тут у нас будет барабанная установка, и вы будете бить в барабаны…» — и она сразу: «Да? Здорово!» Или говорю: «Тут у вас будет брючный костюм». А она: «Женя! Я не ношу брюки»… Но на следующий день она приносит брюки! И она способна выполнить любую задачу и оправдать, потому что она оснащена талантом и опытом.

ДМИТРЕВСКАЯ Это еще и уровень доверия режиссеру.

ЦЫГАНОВ И вообще — уровень. А про доверие режиссеру мы с вами успели поговорить. «У вас, Петр Наумович, в каждом спектакле читают ремарки». — «Не в каждом…» — «В каждом, Петр Наумович!» Это вот так происходило. А почему бы не быть и в каждом?

ДМИТРЕВСКАЯ Вы сильно зависите от партнера?

ЦЫГАНОВ Надеюсь, что да.

ДМИТРЕВСКАЯ Какую бы партнерскую «дрим тим» вы себе набрали?

ЦЫГАНОВ У меня сейчас в «Мраморе» дрим тим. Мне с ними очень прикольно, хотя у нас очень мало времени. И Денис, и Вася значительно больше и грандиознее того, что я могу им предложить. Но они настолько включены, и в них такая хорошая энергия.

ДМИТРЕВСКАЯ После Фоменко театрального режиссера на вас не было. И вот возник Крымов.

ЦЫГАНОВ Еще есть Погребничко, и я испытываю большую благодарность за эту встречу.

ДМИТРЕВСКАЯ И вот нет «Дон Жуана» — упоительного, конечно. Но недавно вы ввелись в «Му-Му», на афише которого сейчас нет Дмитрия Крымова, но люди ходят «на Крымова». Ввод произошел, потому что вам захотелось перевести героя исчезнувшего «Дон Жуана» в другой спектакль и дать ему другую жизнь?

ЦЫГАНОВ Это совпало. Как-то я набрал Крымова и сказал ему, что мечтаю еще что-то сделать, готов даже приехать куда-то репетировать. Но технически это не получалось, разговор подзавис, и тут мне позвонила Маша Смольникова и сказала, что уходит артист из спектакля, и попросила выручить. И я согласился. Когда выходил «Дон Жуан», Дмитрий Анатольевич мне сказал: «Ты знаешь, случилось чудо. Оно не всегда случается. Я не понял даже, как это произошло. И я хочу это повторить и поделать что-то с тобой». Я тоже хотел чуда.

И вот первая репетиция — мой ввод в Театре Наций в спектакль «Му-Му», я выхожу на сцену, хожу по точкам, а в середине на сцене яма. В какой-то момент выключают свет, я подсвечиваю текст фонариком, иду — и ухожу в эту яму. И лежу там. Как в финале «Дон Жуана», где Евгений Эдуардович сваливается в преисподнюю. И вот я лежу в яме — и это первый час репетиции, и я не понимаю, как не разбил голову… «Ну, ты можешь репетировать?» Болевой шок, но вроде могу, довожу репетицию, еду к врачу — у меня частично порвана связка и не гнется нога. Мне прописывают покой на месяц и палочку.

ДМИТРЕВСКАЯ Это вторая реальность пришла в первую.

ЦЫГАНОВ Нет, это первая реальность пришла во вторую, потому что герой не должен был хромать. А я покупаю себе палку и ортез, и на обезболивающих мы выпускаем спектакль. Сейчас я хожу без палки, но мой персонаж теперь с палкой и хромает, потому что весь рисунок был заточен на это. Кстати, это к разговору, как переходит роль в жизнь, а жизнь в роль.

ДМИТРЕВСКАЯ А кто сегодня герой нашего времени?

ЦЫГАНОВ Это любой человек. Но для меня это в первую очередь человек, который мыслит и действует от себя, не прячась за «мы» и «вы», и не встраивается под те или иные флаги (а в наше время тебя все время пытаются ангажировать и тащить в какую-то из сторон). Который выстраивает свой иконостас, свою полку, свое понимание поступка как такового. И задает вопрос: какой поступок не другому, а себе я не могу простить? То, о чем мы говорили вначале.

ДМИТРЕВСКАЯ Наверное, в этом смысле Дрейденом и надо закончить. Как ходил он в ушанке и кедах, не принадлежал никакому театру, играл в подвале Туллия, занимался этюдами по Михаилу Чехову и был свободен.

ЦЫГАНОВ… И как там у Бродского: «Одинок, как мысль, которая забывается». А я побегу на поезд.

Февраль 2025 г.