«Король Лир». У. Шекспир.
Театр им. Ленсовета.
Режиссер Федор Пшеничный, художник Николай Слободяник.

Шекспир есть вселенная, космос, зеркало мироздания. Каждое поколение смотрится в Шекспира, каждое видит там что-то новое. Не всегда то, что хочет и надеется увидеть, но картина выходит неизменно прелюбопытная. Кто давно живет, тот помнит самых разных Шекспиров, но все Шекспиры так или иначе отражали сиюминутную окружающую реальность. Со всеми ее метафорическими системами, идеологическими глубинами и временными загадками, хотели мы этого или не хотели (как правило — хотели умеренно, не очень-то и хотели).

Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Кудряшова-Белокрыс.

Федор Пшеничный поставил в Театре Ленсовета ни больше ни меньше — «Короля Лира».

Этот «Лир» — Шекспир совсем молодых и совсем новых людей. Того поколения, к которому у всех старших сплошные претензии: и жить-то они не умеют, и работать-то не хотят, и трепетные-то они, как снежинки, и нежные-то они — слова не скажи, и точки-то в конце сообщения им не ставь, они в этом видят давление, насилие и нарушение границ. Да, того самого поколения, которое мы заботливо вырастили собственными руками, которое очень хорошо понимает про чувство собственного достоинства, личное пространство и ценность индивидуальности. Поколение непуганых, не битых ни жизнью, ни ремнем. А еще они получились удивительно чуткие, нежные, эмпатичные, тонко настроенные — все это обратная сторона тех недостатков, которые нам всем бросаются в глаза.

«Лир» Федора Пшеничного — это их «Лир». Тех, кто в конфликте отцов и детей, будучи детьми, стремится понять отцов. Он про то, как токсичные родители в пиджаках, конечно, пьют кровь и едят мозг, и даже изгоняют на мороз, но потом все равно падают в твои объятия, потому что они на самом деле хорошие. И ты хороший. И все хорошие. А кто плохие, те уйдут в туман.

А. Мигицко (Корделия), С. Мигицко (Лир).
Фото — Юлия Кудряшова-Белокрыс.

Эта мировоззренческая карамель сварена очень грамотно. Вот две пары — отец и сын и отец и дочь. Скучный правильный Глостер в неактуальной пиджачной паре и развеселый студиозус Эдгар; жизнерадостный по-дурацки наряженный Лир и блаженно-отстраненная Корделия. Вот дети впервые сталкиваются с несправедливостью жизни: родители на ровном месте начали дурить и от них отрекаться. Вот отцы старательно поддерживают в себе веру в собственную правоту, сердцем чувствуя, что где-то ошиблись. Вот дети изменяют личины до неузнаваемости — Эдгар маскируется под грязного оборвыша-безумца, Корделия переряжается в мальчишку-шута — и крутятся поблизости от отцов, потому что не бросать же их, еще же каких-нибудь глупостей наделают. Вот мир вокруг угрожающе шатается и обваливается все быстрее, вот слепнет Глостер и безумеет Лир, воплощаются метафоры — один не разглядел, второй не понял, и это теперь навсегда; вот у детей появляется шанс согреть, утешить, успокоить, занять родительское место возле своих впадающих в детство отцов. Вот они жмутся вчетвером друг к другу в степи в бурю, из тряпок и цветов строя обратно свой развалившийся мир, и самодостаточность перерождается в открытость, а логика в нежность. И вот они наконец вместе, несмотря ни на что, и будут вместе, потому что одумались, опомнились и пойдут дальше, держась за руки, пока за их спинами куда-то растворяются те, кто хотел отнять у них все.

Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Кудряшова-Белокрыс.

Этот «Лир» придуман и поставлен на четверых. Яркие, громкие, утрированные Лир и Корделия — Сергей Мигицко и Анна Мигицко, и мягкие, плавные, на полутонах Глостер и Эдгар — Евгений Филатов и Иван Чепура. Программный монолог — соло, общие сцены — дуэты и квартеты. Слаженные, сыгранные, спевшиеся, в которых даже говорят не друг с другом, а через зал, как через то же зеркало, через вселенную, через Шекспира, отражаясь в космосе и посылая в него голос, взгляд и движение сердца. Как было бы хорошо, как могло бы быть хорошо так и оставить — получился бы камерный «Лир», с крупными планами и подробными смыслами. И даже ход для этого найден: в самом начале, еще в темноте, еще не шевельнулся занавес — звучат голоса трех сестер — решительной, напуганной и смиренной. Все равно все прочие действующие лица нужны режиссеру только для подачи реплик, двигающих сюжет. Вот их бы и пустить голосами, и можно было бы не думать, ни что с ними делать на сцене, ни куда их девать потом. Но — нет. Шекспир — явление многофигурное, нельзя, нельзя.

Е. Филатов (Глостер), И. Шевченко (Эдмунд).
Фото — Юлия Кудряшова-Белокрыс.

И над ленсоветовской сценой простираются незримые крылья тени Някрошюса. Тридцать лет назад он показал миру Шекспира через магию, ворожбу, игру фактур, колдовской звук, через приручение стихий. И мир впечатлился настолько, что отголоски някрошюсовских ритуалов до сих пор отражаются эхом от множества подмостков. Вот только Някрошюс был великий маг, соразмерный Шекспиру, и его ворожба порождала новый мир. Маги попроще и просто не маги, сколько ни ворожи, мира не получат, а получат набор конструкций, где кто-то непременно будет идти, балансируя, по чему-нибудь узкому и деревянному, что-то обязательно будет летать в воздухе, монотонность звучания будет безнадежно выдавать себя за камлание или моление, а люди в бесформенных черных одеждах будут мыкаться, не зная, куда себя приложить. Вот и в «Лире» сменяют друг друга какие-то похороны, какие-то барабаны, какие-то танцы, какая-то эротика, плохие красивые женщины с обнаженными плечами и разметавшимися кудрями, злобные полуодетые герцоги, слетающие с небес пиджаки, как грифы над полем брани, — и все это очень здорово, и все само по себе, все по отдельности. Как будто и действие происходит, как будто и сюжет излагается, как будто и образная система присутствует — но не слагается текст, не сотворяется миф, не рождается жизнь.

Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Кудряшова-Белокрыс.

Зато шекспировский мир, шекспировский миф создают сценография и свет — Николай Слободяник и Ольга Окулова — над действием и за пределами его. Уходящий в бесконечность полумрак, окутанный недобрым туманом — то ли войны, то ли грозы, то ли беспамятства, — прошитый насквозь лучами холодного света. Скрещиваясь и расходясь, рубя и скользя, световые лучи, как мечи, то вспарывают пространство в клочья, то обрезают до камерной картинки, то рассекают темноту, распахивая затуманенную перспективу. Это мир потерянности и одиночества, не приспособленный для жизни мир, который можно пройти насквозь, но в котором негде преклонить голову. Сотни кресел — старых ленсоветовских зрительских кресел — теснятся в тумане, мир — театр, в который зритель не придет, в котором не вздохнет, не услышит, не будет рукоплескать в финале и не поднесет цветов. А единственному истинному зрителю этого театра кресло без надобности — Он и так видит все и всегда.

Конечно, в таком мире заметно, что исходно «Король Лир» немножко шире, чем семейная драма. Там про власть, про честь, про вассальную верность, про осознание себя, про одиночество, про голого человека на голой земле. Но уровень драматизма у нового поколения режиссуры замер где-то в районе Агнии Барто. Крупномасштабные конструкции им сложно не то что осознать, но даже заметить. Поэтому тем, у кого театральный драматизм измеряется «Историей лошади», «Поминальной молитвой» и «Кавказским меловым кругом», действительно чего-то не хватает. Но не для них сделано. «Король Лир» Ленсовета — это очень честный и чистый спектакль о том, что надо любить папу. И вообще всех надо любить. Тогда все будет хорошо.

Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Кудряшова-Белокрыс.

Удивительное дело, но тюремщики не удавили Корделию в темнице. Корделия с Лиром, счастливо улыбаясь, берутся за руки и уходят в неведомое, но общее будущее. Потому что истинная свобода — в душе, даже если на запястьях кандалы. За их спинами выворачивается наизнанку мир, который они покидают навсегда. И есть в этом что-то от того маленького мальчика, который раз за разом ходил на «Чапаева» в надежде, что Чапаев все-таки однажды выплывет.

Новому поколению нужен новый финал. «Он должен, должен, должен быть хорошим». Так, может быть, доживем до мавра, зарезавшего клеветника, до кавдорского тана, отказавшегося от престола, и датского принца, замирившегося с норвежским. Любовь спасет мир.

Если сегодняшнее время отражается в Шекспире так, то почему бы и нет.