Вот что можно подумать, встретив его?

Кто этот человек?

Пожарник в театре?

Работник подземки?

Шофер-дальнобойщик?

Вышибала в ночном клубе?..

Сутенер?

Наркодилер?..

Он весь увит черными татуировками, какие—то амуры, черти, змеи по нему «скачут и шумят»…

Это Jamie Lloyd, английский театральный режиссер, номинант и лауреат театральной премии Лоуренса Оливье.

Своими татуировками, но не только ими, Джейми Ллойд нарушает буржуазные конвенции театрального Вест-Энда.

(Как когда-то товарищ Довлатов нарушал красоту псковских далей своими брюками в «Заповеднике».)

Ллойду слегка за сорок, мне кажется, у него большое будущее.

Да у него и прошлое недурное, и настоящее замечательное.

В театре Гарольда Пинтера он поставил почти всего Пинтера (проект «Пинтер в Пинтере»).

Сочинил «Сирано де Бержерака», в котором сбылась моя «мечта идиота», — в форме рэп-баттла, Сирано-рэпер, старое вино Ростана плескалось в новых мехах («ПТЖ» писал о нем в № 99).

Пару лет назад поставил Чехова, абсолютно в русле «консервативных ценностей», о которых так рыдают некоторые особи на родине автора: они здесь и не умирали, его актеры играли с умной и нежной чуткостью к каждому человеческому голосу, с юмором, с абсолютным пониманием, как хрупка/абсурдна/смешна и трагична жизнь, с тоской по любви и смыслу…

И как можно говорить, просто говорить на дачной веранде, носить пиджаки, пить чай, а в это время рушатся судьбы, но и слагается театральное счастье.

Счастье называлось «Seagull».

Он основал театральную компанию The Jamie Lloyd Company и совершил вещи непопулярные в мире голого чистогана (а West End — коммерческий театр, и чистоган там приветствуется).

Так вот, Ллойду не все равно, для кого играть, и был сезон, когда он раздал 15000 бесплатных билетов и продал 15000 билетов за 15£, чтобы на спектакли пришли студенты и небогатые зрители.

Если что, это не социальная программа, не гумпомощь, это про другое.

Тоска по собеседнику, как бы это пафосно ни звучало…

В общем, он серьезный театральный строитель. И если приглядеться — на правой руке у него вытатуированы ласточка и Шекспир.

Прошедший 2024 год он посвятил Шекспиру. В мае выпустил «Ромео и Джульетту», к Рождеству наколдовал «Бурю».

«РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА»

У. Шекспир. «Ромео и Джульетта». The Jamie Lloyd Company, Duke of York’s Theatre.
Режиссер Джейми Ллойд, сценография и костюмы Сутры Гилмор

Джейми Ллойд играл «Ромео и Джульетту» в Duke of York’s Theatre, в двух шагах от Трафальгарской площади, сердца Лондона.

В театре не очень старинном, конец XIX века, но многоярусном, с лепниной и хрусталем.

Перед началом спектакля в фойе вручную звонят золотым колокольчиком.

Дизайн сцены и вся технология спектакля выполнены в согласии с современным театральным хай-теком, но как это здесь работает!.. Тьма Вероны окутана звуковыми и световыми проводками, они дрожат, как говорится, «тысячью биноклей на оси».

Сострадательная, а не просто фиксирующая видеокамера с ее чуть дрожащим стримом, сверхкрупные планы персонажей, змейки крошечных микрофонов, вмонтированные актерам — чтоб шептали о сокровенном, а не кричали на публику.

К счастью, в спектакле нет музыки, совсем, даже самой прекрасной, аккомпанирующей трагедии «услужливой педалью». Но как только за черной решеткой вспыхивают буквы VERONA, звукооператор включает гул, и этот тихий подземный гул, как предчувствие трагедии и зов судьбы, как небесный метроном, звучит весь спектакль.

Ллойд, конечно, Шекспира немного подсократил.

В сущности, главных героев четверо: Ромео и Джульетта и двое любящих взрослых — Лоренцо и Кормилица.

Кормили молоком и медом, но дети глотнули яду.

Есть Тибальт и Меркуцио, но лучше бы не было, у режиссера на них почему-то закончились краски, и важнейшие мотивы — наркотик ненависти и кураж артистического паясничанья — в их исполнении «провисают».

Плутни и чары королевы Маб — мимо…

Когда смерть прибирает своим клинком того и другого, вздыхаешь даже с облегчением. Чтоб не мешались под ногами и не утяжеляли ритм.

Но Ромео придется играть, и он сыграет про «и ненависть мучительна, и нежность…» в одиночку, без подачи партнерского мяча.

Зато в программке обозначены как персонажи два оператора с камерой: они участники этой игры, важные посредники, а не просто технические службы. Они следуют за героями по пятам безмолвной тенью и стримят на экран их крупные планы «очами в душу».

Нет эффектных потасовок, в которых погибают Тибальт и Меркуцио, Ллойд вряд ли нанимал ассистента по сцендвижению и фехтовальным сражениям.

Все эти веронские пацаны и «кровь на асфальте» — скорее, в зловещих, шепотом, словесных перестрелках: слово сильнее клинка.

Ромео появляется на площади и видит кровь. Пытается стереть ее ладонью и темнеет мальчишеским лицом.

Ромео и Джульетта блуждают в потемках, словно рабочие сцены, в своих мешковатых штанах, тяжелых милитари-ботинках и худи с капюшоном, покуда…

Покуда не столкнутся лбом в лоб… друг с другом и, как не нами сказано, с чудом божественной встречи.

Ллойд будто смотрит немного из космоса и, стирая подробности и детали, всматривается в главное.

В Эрос и Танатос.

Невероятная нежность, обреченность и печаль.

Хотя в первом акте он щедро разбрасывает бриллиантовые крошки и юмора, и веселой детскости: вот мальчик Парис на балу ловит в воздухе ртом конфеты… вот кормилица смешно оценивает бицепсы Ромео, любовника ее девочки — Джульетты…

Когда поднимается решетка (городские ворота Вероны… дверь в фамильный склеп Джульетты… граница между жизнью и небытием… книжная закладка между 16 веком и 21-м…), мы видим лишь ночную пепельную мглу с редкими вспышками то ли зарниц, то ли блуждающей луны.

В этой лунной мгле любовники проживают свою стремительную и вечную историю.

За вечность отвечает первый титр: «1596».

За «быстроту стремительных событий» — зажигающиеся на прозрачном занавесе-решетке дни недели: Sunday, Monday, Tuesday…

Хронос, Бог времени, не дремлет, и бессмертная трагедия, которой много веков, свершается меньше чем за неделю.

В театре же сжимается — в один вечер.

Декораций нет.

Декорация — тьма.

«Меня плащом укроет ночь» — она воцаряется и накрывает.

Никакого пиршества красок, веронских площадей, дворцового балкона, карнавала как места встречи, наконец. Художественный протестантизм как он есть: мгла и тьма.

Городская площадь Вероны и фамильный склеп Капулетти vs небесный свод и любовное ложе как тайна мирозданья.

Сократив сцены и персонажей, режиссер расширяет пространство.

«Верона, где встречают нас событья», это сердце вражды и тьмы — не единственное их обиталище.

Актеры выбегают в фойе, пьют там шампанское в сцене бала, стремительно пробегают узкими закулисными коридорами (в режиме реального сценического времени под камеру возвращаются на сцену)…

Перед гибелью Ромео даже взлетает на крышу театра (отбывает в Мантую) и бродит там под вечерним небом Лондона. Под ним плещется вечерняя улица, за спиной светится купол собора и мигает красный Лондонский глаз, затем он коридорами пробегает на сцену и зовет как спасенье аптекаря с ядом.

Камера оператора рядом, завороженно свидетельствует о «нечаянностях впопыхах, локтях, ладонях…» и транслирует все это на сценический экран… если бы подключили к груди микрофон, было бы слышно, как бьется его сердце.

Ромео играет Том Холланд. Он главная звезда, человек-паук из вселенной Marvel, магнит, из-за которого билеты на сезон разлетелись через два часа после начала продажи.

Мальчик с глазами волчонка, когда он снимает капюшон и оператор выводит его лицо на экран — мы видим, что это человек без кожи, нежный подранок. Меченый. И в первые минуты он знает судьбу наперед.

Добра не жду. Неведомое что-то,

Что спрятано пока еще во тьме,

Но зародится с нынешнего бала,

Безвременно укоротит мне жизнь

Виной каких-то страшных обстоятельств.

Но тот, кто направляет мой корабль,

Уж поднял парус.

Он и сам носится по сцене, как черный парус, покуда не встретит Джульетту.

Она с первого мгновенья тоже не предчувствует, а именно знает свою судьбу: «пусть для венчанья саван мне кроят»…

Они читает стихи завороженно и вдохновенно. Будто слегка в трансе.

Вообще шекспировский стих в этом спектакле — чистое чудо. Наркотик.

Не инструмент коммуникации, а, возможно, главный магический персонаж трагедии. Волшебное зелье, помогающее перейти в измененное сознание и обрести вдохновение.

Святая ночь, святая ночь! А вдруг

Все это сон? Так непомерно счастье,

Так сказочно и чудно это все!

Это не психологический театр, они не разыгрывают «по ролям» сцены.

Они встают на авансцене и читают божественные тексты даже не зрителям — а в космос, разговаривают запросто с небом и светилами.

Так умеют только влюбленные.

И поэты.

Любовники в этой трагедии и становятся поэтами, действуют в измененном сознании, и шекспировский стих в их руках магический кристалл, подключающий их к чистой экзистенции бытия.

— Мой друг, клянусь сияющей луной,

посеребрившей кончики деревьев…

— О, не клянись луною, в месяц раз

Меняющейся, — это путь к изменам.

— Проговорила что-то. Светлый ангел,

Во мраке над моею головой

Ты реешь, как крылатый вестник неба

Вверху, на недоступной высоте

Над изумленною толпой народа,

Которая следит за ним с земли.

Скажем честно: люди так не разговаривают. Нет у людей такого дара речи. Так говорят великие любовники, которым Шекспир подарил великие стихи.

Когда Джульетта читает «прабабка в черном, чопорная ночь, приди…», она и сама — эта ночь и эта прабабка, чернее ночи, но как сияют ее глаза в темноте и какой урок света — ее игра.

Она некрасивая, у нее тяжеловатое лицо, и вообще, как писал о своей героине ненавистник Шекспира граф Толстой: «В комнату вбежала тринадцатилетняя девочка… Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая…».

Вот и Джульетта — некрасивая, но живая, божественно живая.

Расистский скандал, сопровождавший премьеру, вне обсуждения.

Темнокожая актриса Франческа Амьюда-Риверс играет так, что «сиянье в ней белее снега», и абсолютное соответствие реплике Ромео:

Ее сиянье факелы затмило.

Она, подобно яркому бериллу

В ушах арапки, чересчур светла

Для мира безобразия и зла.

Длинные артистичные пальцы, дрожь и трепет наравне с душевной силой, несуетный внутренний покой в девочке, чьи родители родом из Ганы и Нигерии, актрисе, музыканте и композиторе, окончившей, на секундочку, Оксфорд.

Завораживает ее диалог с кормилицей, вынесенный камерой на экран. Как в темноте сияют белки ее глаз и светятся лунным сияньем серебряные серьги кормилицы! Любви и нежности на тысячу ватт.

Прав Шекспир и прав Ромео: «небесный свод есть только над Джульеттой».

Когда любовники покинули нас (нас, но не мироздание как таковое), они уселись на краешке авансцены, молча закрыли глаза, сняли крошечные микрофоны, будто отключили аппараты дыхания, — все, оставим их одних.

Отец Лоренцо сел посредине и тихо обнял их за плечи.

Нет склепа, нет могил — их души петляли в потемках, но вырвались на волю.

Любовь — спасенье сердца.

И она сильнее смерти.

Столетия пройдут — мы им поверим.

Они будто уснули у Лоренцо на руках.

Чтобы пробудиться и ожить в мае 2024-го в спектакле Джейми Ллойда и прожить свою историю снова (всего 12 недель), каждый божий день и каждый театральный вечер. Без выходных.

P. S. Видимо, я не права, цитируя Пастернака. Разумеется, они играли на языке оригинала, и стихи Шекспира, как и было замечено, — драгоценное вино этого спектакля.

Но я пишу о нем на русском, и сподручнее окликать текст в пастернаковском переводе.

«БУРЯ»

У. Шекспир. «Буря». The Jamie Lloyd Company, Theatre Royal Drury Lane.
Режиссер Джейми Ллойд, сценография и костюмы Сутры Гилмор

Бывают странные сближения, внезапное, как вспышка, воссоединение незнакомого и далекого, еще как бывают.

В общем, когда в лондонской «Буре» ярко заискрился в золоченом портале невыносимо прекрасный синий занавес, а потом распахнулась сцена, залитая звонкой синью небесной и морской…

Разумеется, Ллойд не видел «Старик и море» Анатолия Васильева с его светящейся, просто грандиозной синевой. Они просто совпали. Так бывает.

Как совпали, не сговариваясь, и в выборе актрисы на главную мужскую роль.

Сигурни Уивер (Просперо) и Алла Демидова (Рыбак) даже внешне удивительно похожи и выглядят как потерянные в кораблекрушении сестры-близнецы. Просто судьба их разлучила, определив одну играть на английской сцене, другую на русской.

Прекрасные дамы и большие актрисы, поджарые, даже стальные, с прямой спиной, в широких мужских брюках, с завораживающим низким голосом и серебряным каким-то холодком…

Они стоят на авансцене, словно на волшебном острове, на фоне невозможно синего моря, эта синева наполнена неведомым электричеством, счастливым и грозовым одновременно, и кажется, что они держат небо на своих хрупких плечах.

Железные леди. Примерившие на себя мужской костюм и судьбу. Герцога или рыбака — неважно. Человека, имеющего мужество не уклониться от судьбы. Ответить на ее вызовы. Знающие цену природным стихиям и человеческим крушениям, что происходит с миром и что сделано с душой…

А также знающие цену магии театра. И тут у обеих цена высока.

Эта цена известна и Ллойду, его остров в океане, воссозданный им волшебный мир — пример зрелищного великолепия и при этом художественного минимализма…

Голый человек на голой земле.

Эта земля может выглядеть волшебной, сверкающей, но может вдруг обернуться безжизненным пространством, посыпанным серым пеплом…

Ты не пугайся: остров полон звуков —

И шелеста, и шепота, и пенья;

Они приятны, нет от них вреда.

Но в спектакле есть, как говорится, и другие мнения.

Как все вокруг таинственно и странно,

Тревожно и зловеще. Силы неба,

Молю, отсюда выведите нас! —

злодеи не выдерживают напряжения этой таинственной странности, но куда же их вывести? Разве что в открытый океан?

Миланскому герцогу Просперо, изгнанному родным братом из Италии и чудом спасшемуся вместе с дочкой в кораблекрушении, не оставалось другого выхода, как стать волшебником, у него просто не было шансов не стать им, иначе бы не стало их с Мирандой. Они не выжили бы на диком острове, затерянном в океане.

Он познал тайну и смысл природных явлений, научился ими руководить, приручил духов, божественный дух воздуха Ариэль и уродец Калибан у него в услужении…

Просперо пришлось стать также хорошим моряком, чтобы выжить в бурю.

Но мы встречаем его, когда нужно сделать следующий шаг.

Стать моряком, стать волшебником, а потом… стать человеком. Пересобрать себя, выйти из затворничества к людям в лучшем издании самого себя, а это значит — совладать с бурями в душе.

Став жертвой людского коварства и изгнания — он выбирает все-таки жертвой не стать.

Пройти сквозь тьму, но не дать ей пройти сквозь тебя.

Прервать цепочку зла на себе, отказавшись от мщения.

Когда его погубители терпят кораблекрушение и прибиваются к острову, Миранда, не видевшая людей, потрясена и выдает свое изумленное: «О дивный новый мир!»

В таком прекрасном храме

Злой дух не может обитать. Иначе

Где ж обитало бы добро?

Но злой дух обитает именно в этих посланцах «дивного нового мира».

Просперо ничего не стоило поквитаться со злодеями.

Но спектакль про то, что милосердие выше справедливости.

И прийти к этому Просперо помогает его любимый Ариэль.

Будь я человеком,

Мне было бы их жаль…

Хотя обижен ими я жестоко,

Но благородный разум гасит гнев

И милосердие сильнее мести.

Ариэль вообще оказался главным художественным магнитом этого спектакля.

Если Просперо в этом мире дирижер, то Ариэль его первая скрипка. Тут надо признать, что Мейсон Александер Парк совершенно неземной артист, он нам заслан из неизвестной вышины.

«Откуда эта музыка? С небес…»

Он летает над сценой светящимся белым ангелом в темноте, привязан, разумеется, канатами, но это технические детали — а так—то это почти бесплотное существо с белесыми ресницами действительно парит. Чудо сценического воздухоплавания, считай. И поет при этом своим ангельским контратенором (я вспомнила, конечно, Эрика Курмангалиева), и его пение не менее прекрасно, чем его призывы к милосердию. Ну конечно, это пение Ариэля имел в виду Шекспир, когда писал как бы завещание, ну или инструкцию актеру:

И золотые облака мне снятся.

И льется дождь сокровищ на меня…

И плачу я о том, что я проснулся.

Мейсон Александер Парк именно так и пел: хотелось плакать и не просыпаться.

Все придет к своему завершению: брат простит и обнимет брата, влюбленные Фердинанд и Миранда обретут свое счастье, несчастный уродец Калибан будет выпущен на волю, в свои пещеры, глуповатые клоуны, слуги просцениума, веселые пьяницы отыграют свои аттракционы…

А Просперо совершит свой последний поступок: сломает волшебный посох и прикажет утопить книги.

Финальный отказ Просперо от магии — одна из загадок «Бури».

Есть разные версии. От морализаторской (человеку не дóлжно чем-либо владеть, человек должен быть свободен, искать свои смыслы внутри) — до автобиографической (Шекспир прощался в последней пьесе с созданным им миром, с творчеством и чудотворством).

В спектакле Ллойда нет твердого ответа на этот вопрос.

«Буря» — загадочная пьеса, и, возможно, не все загадки нужно разгадывать. Это не психологический театр. И даже не интеллектуальный клуб знатоков «Что? Где? Когда?».

Ответа нет, но есть красивая мизансцена.

Когда Просперо прощается с магией и прощает своих врагов — они начинают кружить вокруг него, долго и молчаливо начерчивать круг за кругом. Так из песка тибетские монахи создают мандалу, идеальный чертеж Вселенной, совершенство круга…

И в этом финальном круговом «чертеже» вдруг мелькает чудо: утраченная в бурях человеческая гармония.

Февраль 2025 г.