Д. Данилов. «Сережа очень тупой». Сцена-Молот, Театр-Театр (Пермь).
Режиссер и композитор Владимир Раннев, художник Марина Алексеева

В какой-то день какого-то года катастрофа пришла в дом каждого человека. На первый взгляд все осталось прежним, но на уровне смыслов — то ли перевернулось, то ли самоуничтожилось. В опере «Сережа очень тупой» исследуются не то причины, не то последствия этого зла — повседневного и мучительного.

Жанр спектакля создатели определяют как «камерная опера для 5 голосов и оркестра бытовой техники» — это междисциплинарная работа, существующая одновременно на территории перформативной инсталляции и музыкального театра. Это соавторство художника и композитора, Марины Алексеевой и Владимира Раннева (первая их совместная работа на стыке искусств в театре — опера «Проза» на основе текстов Юрия Мамлеева и Антона Чехова в «Электротеатре Станиславский» в 2017 году). Предвосхитил пермскую премьеру проект 2021 года в галерее Марины Гисич (Санкт—Петербург) под названием «Все включено» под кураторством Дмитрия Ренанского — это была тотальная инсталляция, посвященная критике консьюмеризма (приводящего к «оживанию» всевозможных девайсов и «восстанию машин»). Марина Алексеева собрала б/ушную бытовую технику (в огромном количестве) в единую композицию, подключив ее к одному пульту, а Владимир Раннев написал партитуру для этого бытового оркестра — заставил без/душную бытовую технику самостоятельно звучать. «Партитура Раннева, собранная из ритмических и тембровых волн, сгустков, реплик в плотную композицию, вдруг истаивающую в финале, звучит не механистически, а так, словно это симфонический ансамбль с настоящими инструментами и вокальными партиями. Не только звук, но фразировка и артикуляция, например, измельчителя бумаги или дзынькающего тостера здесь так же органически свойственны этим «инструментам», как скрипке — пиццикато, клавиру — стаккато, а флейте — фруллато«¹, — писала музыкальный критик Юлия Бедерова. Этот же принцип художественного взаимодействия техники и музыки работает в спектакле «Сережа очень тупой».

Н. Курицын (Сережа), С. Сопко (Курьер). Фото Н. Чунтомова

В основе — одноименная пьеса Дмитрия Данилова, которую Владимир Раннев преобразует в либретто, убирая «хеппи-энд». Если у Данилова — певца обыденности — привычное течение жизни фантасмагорически прерывается на установленный срок (в пьесе курьеры из Службы Доставки должны пробыть у Сережи «в течение часа» — столько идет спектакль) и непременно возвращается к рутинности (словно жанровый/сюжетный переворот остался незамеченным, словно автор нормализует «абсурд жизни»), то у Раннева ощущение трагического никак не разрешается — режиссер/композитор констатирует кризис стабильности. И если в пьесе Сережа выбрасывает загадочную посылку и возвращается домой пить чай с женой, то в спектакле он уходит навсегда, оставляя ее одну в экзистенциальной пустоте.

Сцена из спектакля. Фото Н. Чунтомова

Итак, образцовый айтишник Сережа (Никита Курицын) сидит, уткнувшись в ноутбук, за столом в центре инсталляции: вокруг него пузатые телевизоры, открытые микроволновые печи, экраны, беговые дорожки, ванны, унитазы, стиральные машины, плиты, всевозможные светильники, холодильники, раковины, вентиляторы, чайники, миксеры, швейные машинки, светодиодные вывески и много-много чего еще, логически не связанного между собой, — машинная эклектика. Ситуация бытового хаоса для героев спектакля базовая — они не реагируют на чрезмерность окружающей их домашней аппаратуры.

Таким образом Марина Алексеева переносит абсурдность нарратива в сценографию — с миром уже что-то не так, осталось лишь это осознать. С приходом курьеров (Юлия Никитина, Степан Сопко, Владимир Котляревский) бытовые предметы нервно «оживают»: резко и хаотично льется вода из кранов, кипятится чайник, нагревается плита, неожиданно загорается уличная вывеска, включается микроволновка и т. д. — Сережа при этом курьеров не видит (или не хочет видеть). Авторы спектакля противопоставляют сверхчувствительность неживых предметов и человеческую невосприимчивость к происходящему вокруг.

Парадокс пьесы Дмитрия Данилова в том, что «абсурдной» он делает обыденность через утрирование. И курьеров не один, а трое, и пробудут они в квартире целый час (устойчивое выражение «будем у вас в течение часа» тут следует воспринимать буквально), и расскажут немало о своих полномочиях(помощь в совершении самоубийства, захоронение, проведение аппендэктомии и т. д.), и в «города» сыграют, и песенку споют… и вот уже каждодневная ситуация становится — из ряда вон. По тому же принципу — утрирования — работает Марина Алексеева (визитной карточкой которой стали т. н. «лайфбоксы» — небольшие коробки, в которых художница конструирует жилые комнаты, «превращая стандартизацию в поле для игры»), преображая обыкновенное жилище современного человека, наполненное всевозможной техникой, в оптовый склад (к просто «ожившей» технике добавляется нативный видеоряд на фоне хромакея, напоминающий олдскульную рекламу на аналоговом ТВ).

В. Котляревский (Курьер). Фото Н. Чунтомова

И если Данилов и Алексеева заняты в каком—то смысле «живой жизнью», которая по неизвестной причине умножилась сама на себя и пере—стала быть «живой» ли, «жизнью» ли, то Влади—мир Раннев изначально занимается синтетическим и искусственным — неживым и безжизненным. В его музыке звучит автономный хор бытовых предметов, самостоятельно и будто случайно включающихся и выключающихся, создающий перманентный шум и полифонический фон, который, однако, не воспринимается чрезмерным или избыточным. Живые исполнители (которых так не хватало автору рецензии на аудиовизуальную инсталляцию «Все включено») здесь подчеркнуто «неживые» — их протяжное монотонное пение становится аккомпанементом к «солирующему» голосу искусственного интеллекта, рвано декларирующего реплики курьеров.

При том, что реакция Сережи в исполнении Никиты Курицына вполне естественная и оправданная: ошарашенно остолбенеть, замкнуться в себе от навалившейся неловкости, уменьшиться под давлением большого невежества, — его взаимодействие с курьерами сложносочиненное. Так, он, не реагируя на их физическое присутствие в его доме среди его бытовой техники, ощущает их пребывание будто кожей. Принимая различные неестественные статичные позы практически во всех свободных от инсталляции уголках сцены, курьеры то замирают, то по-хозяйски блуждают между приборами, то поют панихиду над кипящей кастрюлей, то моют руки в умывальнике — вмешиваются в будни Сережи. Он их слышит, но отвечает им письменно (параллельно проговаривая написанное «про себя» — неразборчиво и невнятно) — напечатанный текст возникает на экране позади Сергея. «Святая» троица курьеров — разновозрастных и разнополых — здесь как бы метафизическая, повсеместная. Посредник в общении курьеров и Сережи — хор бытовой техники, «чувствующий» присутствие зла и реагирующий на него категорическим напряжением.

Д. Копылова (Маша). Фото Н. Чунтомова

Единственная по-настоящему живая фигура в спектакле — жена Сергея Маша (Дарья Копылова), которая появляется в самом конце, выпроваживая Троицу. В отличие от Сережи Маша понимает, что в посылке нечто чудовищное: «Там такое внутри, что костей не соберешь». Стилистический слом происходит, когда Маша осознает, что Сережа не вернется, — она поет арию «О старом ноже» (текст группы «Братья Тузловы») вполне человеческим, даже народным, голосом.

Вышеупомянутую арию исполнили дважды — сначала курьеры (на экране возникал мультипликационный видеоряд, иллюстрирующий текст), потом — в эпилоге — Дарья Копылова а капелла. Песня эта стала своеобразной манифестацией тупости человека, в природе которого — уничтожать все любимое, как только оно пришло в негодность (затупленный нож — переломить, сухую яблоню — срубить, усталую собаку — уморить, старую жену — утопить, ветхую избу — сжечь, родину — проклясть, собственное тело — повесить). Режиссер/композитор (дважды) констатирует: к катастрофе — личной ли, общечеловеческой ли — привела череда антигуманистических выборов человека.

Марина Алексеева и Владимир Раннев сценически и аудиально передают ощущение глобальной беды — тревожного, нервного и панически страшного. Авторы демонстрируют нормализацию «абсурда» нашей реальности, когда трое в штатском спустя час назидательных разговоров забирают мужчину из дома — в неизвестность.

Бескомпромиссно трагический финал с оставшейся без мужа Машей на фоне пугающе огромного и красивого бытового нагромождения наталкивает на мысль: надо ли бояться восстания машин, если человечество может уничтожить себя самостоятельно…

Только лучик света
Нагло пощекочет
Тьму моей растерзанной души.
Чистый светлый лучик
Средь кромешной ночи,
Нечем его, братцы, задушить.

Февраль 2025 г.

1 Бедерова Ю. Быт или не быть // Коммерсантъ. 2021. 19 февр. С. 11.