Давно наблюдаю за феноменом «Актер в театре Шерешевского». Интересно разбираться в том, какой сложности художественные задачи способны артисты выполнять, какие вызовы возникают от нового материала и новых приемов режиссуры, как складывается ансамбль в каждом спектакле. Особый интерес вызывает существование актеров на сцене (большой или камерной) под пристальным взглядом видеокамер, совмещение работы на объектив и на публику в зале. Думаю, когда-нибудь напишу об этом явлении обширное научное исследование!.. (Сейчас чувствую себя одним из персонажей спектакля «Три»: в первом акте Андрей Прозоров всерьез увлечен наукой, собирается написать диссертацию об Алане Уотсе, но потом, через полтора года, признается, что забросил эту идею, занят семейными проблемами, устройством быта и добыванием денег.)

Сцена из спектакля. Фото А. Коптяева

В новой работе КТМ отказались от камер, но при этом еще больше повысили планку достоверности. Игровая площадка окружена публикой с четырех сторон, некоторые из зрителей сидят вплотную к кроватям и столам, почти что внутри комнат героев, так что эффект нашего присутствия в жизни персонажей приумножен. Актерское исполнение должно соответствовать по степени правдивости, например, реальным запахам квартиры: дразнящему — теплой пиццы, принесенной на день рождения, или резкому и раздражающему — лака, которым Ирина красит ногти на ногах, или свежему, приятному — огурцов, которые Маша, глубоко погруженная в печальные мысли, режет в новогодний салат.

Почему именно «Три сестры»?.. Трагическое убывание жизни, рассыпающееся в прах будущее, грозная судьба, отнимающая надежду на счастье, гармонию, осуществление человека, — эти глобальные процессы в пьесе воплощены в обыденных деталях и событиях: праздник сорван, ряженых не разрешили, малышу Бобику надо отдать комнату, Протопопов ждет в санях, чаю не дают, от скучной работы болит голова, и так далее. Шерешевский с артистами начал репетировать «Три сестры», но в итоге родилась современная история «по мотивам», с героями, похожими на чеховских, но все-таки другими — «выращенными» этюдно, из актерских наблюдений, воспоминаний, откровений. В ход идет все, что важно для людей, сочинявших спектакль, поэтому в ткань новой пьесы вплетаются «наши общие» разговоры, анекдоты, мемы, знакомые имена писателей, философов, режиссеров, названия и сюжеты фильмов, ссылки на книги, которые лежат на прикроватной тумбочке… Иван Романович Геннадия Алимпиева, как и Чебутыкин Чехова, регулярно вставляет к месту и не к месту разрозненные факты — только черпает он их теперь не из бумажной газеты, конечно, а из интернета.

И. Вальберг (Андрей), В. Алмакаева (Наташа). Фото А. Коптяева

Во время долгого спектакля, в который погружаешься буквально с головой, ощущаешь себя в компании знакомых людей, людей своего круга. В одном из отзывов на премьеру было сказано что-то вроде: боролась с собой, чтобы не вступить в диалог, не включиться в застольную беседу… В этих условиях актеру крайне важно не оступиться, любая допущенная даже не фальшь, а приблизительность — и всё, пропадет эффект узнавания. И у всех получается! При этом гиперреализм не тяжеловесен, все претворяется в игру. Старательно каждый раз открывая невидимые двери в комнаты, актеры словно возвращаются к заданию первого курса (память физических действий и ощущений!), пробуждается их anima allegra, возникает живое игровое самочувствие. В сцене с уборкой последствий потопа (Иван Романович в квартире выше этажом забыл выключить кран и залил своих же жильцов) и следующей — когда Маша специально разливает воду по кухне, чтобы в ней «утопить» свое отчаяние, — актрисы Татьяна Ишматова, Светлана Грунина, Ангелина Засенцева / Надежда Черных дают мастер-класс естественного и одновременно игрового существования. Шалят, хохочут, устраивают кучу-малу, катаясь по мокрому линолеуму. Драматизм жизни проявлен через попытку создать радость из ничего.

Как и в «Идиоте», Шерешевский, перенося действие классического произведения в современность, отыскивает в нашей повседневности тех самых героев. Важно, каковы сегодня Маша, Ирина, Ольга, Соленый и Тузенбах, — как было важно, кто нынешние Лев, Ганя, Парфен, Настя. Драматически укрупняются те персонажи, кому в оригинальной пьесе были назначены роли диссонирующие. Наташа Валентины Алмакаевой от горького унижения и жалости к себе становится глухой к окружающим, заносчивой пошлячкой. Упоенно подписывает пахнущие типографской краской книжки своих стихов: «Любите жизнь!» Разглагольствует с важным видом о чакрах и кастах… Но и в ее высокомерии слышится подавленный болезненный стон подранка. Тот, кто у Чехова был Соленым, здесь Вася, но просит называть себя Солти, иногда «по-питерски Солевой». Как и в пьесе, он влюблен в Ирину и соперничает с Колей (мягкий, деликатный герой Владислава Мезенина), всегда резко и невпопад говорит, грубит, не может полностью вписаться в компанию, одновременно желая и не желая стать здесь «своим». Вызывающее поведение, нелепые провокации, неловкие выходки («перформативные акты») — свидетельства отчаянного, безнадежного одиночества. Солти — Алексей Кормилкин приносит в квартиру не только пугающий всех гвоздомет, которым он стреляет в якобы живого, спрятанного в коробке хомячка (брызги крови — на деле оказавшейся соком — разметываются по кухне). Он приносит ощущение чудовищной бесприютности, тотального сиротства. Уличный холодок как будто вползает вместе с ним в теплый дом. Солти с его маской человека-паука и покрытыми черным лаком ногтями — неприятный, неудобный, но абсолютно несчастный подросток, который так и не смог повзрослеть. Чем больше он дерет нос и изображает пофигиста, тем больше чувствуется его надлом.

С. Грунина (Ирина), Н. Черных (Ольга). Фото А. Коптяева

Ирина Светланы Груниной как будто звенит изнутри, настолько зашкаливает ее эмоциональность. Она реагирует на все остро, бурно, обнаженно. Ночная сцена Ирины с Солти, когда оба этих покалеченных душевно героя вытаскивают наружу застарелые травмы, завершается страстным броском друг к другу — они сходятся, но понятно, что эта связь обречена. И последующий рациональный выбор Ирины, которая приближает к себе друга Колю, сильно бьет по Солти, унижает его.

Да, унижение нелюбовью мучительно. Как «неприятному» Солти, так и вполне «приятному», хорошему Феде — герою Александра Худякова — сочувствуешь отчаянно. Трактуя Кулыгина как человека, привычно соотносящего себя и свои переживания с прочитанным в книгах и увиденным на экране, артист делает его уязвимым интеллигентом-недотепой. Свой любовный треугольник несчастный муж Маши может описать только через сравнение с отношениями Мейерхольда — Райх — Есенина, и в этом столько же нелепого и смешного, сколько и трогательного. Впрочем, он не одинок в этом. «Прочти „Элементарные частицы“, все поймешь про себя», — дает совет Ольга, преподаватель в университете, специалист по постмодерну.

Сцена из спектакля. Фото А. Коптяева

В спектакле очень существенную роль играет «петербургский текст», и он по большей части отдан именно Ольге. В первом акте (май 2020 года) героиня говорит о «Китайском садике» на Литейном, где цветет сакура: люди там собираются, несмотря на ковидные ограничения, любуются. «И кажется, что жизнь продолжается!» Спектакль, как и пьеса, завершается монологом Ольги. Прибегая к праздничному столу за несколько минут до наступления нового 2022 года, она берет слово и подробно, обстоятельно, с четкой «кинолентой видений», проходит от Университетской набережной до улицы Восстания. Минуя Дворцовую площадь, Миллионную улицу, Марсово поле, следуя по Пестеля мимо Гагаринской, Моховой и дома Бродского, огибая Спасо-Преображенский собор… (Это вам не прогулка Нади—Брыльской в «Иронии судьбы» — музыка из фильма звучит фоном, — где ленинградские открыточные виды монтировались в произвольном порядке; здесь маршрут построен точно.) У обеих исполнительниц этой роли монолог, в самом финале незаметно и органично перетекающий в собственно чеховский, получается сильным, весомым. Ольга Надежды Черных — вдохновенная, нежная, умиленная и умиротворенная красотой города. Героиня Ангелины Засенцевой с такой хорошей, доброй улыбкой верного друга, готового выручить всегда и везде, — человек, твердо стоящий на земле. Но оттого ее речь еще больше обнадеживает, даже вселяет уверенность: «Будем жить! Милые сестры, жизнь наша еще не кончена!»

Выходишь на улицу Восстания с этим стоп—кадром перед глазами: трепещущие в руках артистов записки, которые надо сжечь и бросить в бокалы с новогодним шампанским… И знаешь, как именно мы будем жить. Знаешь — и живешь.

Февраль 2025 г.