С. Саксеев. «Три». Камерный театр Малыщицкого.
Режиссер Петр Шерешевский, художник Надежда Лопардина

«Милые мои сестры, чудные мои сестры! (Сквозь слезы.)» — хочется всхлипнуть вслед за Андреем из чеховских «Трех сестер», когда думаешь о спектакле Петра Шерешевского «Три». Сгущенное жизнеподобие, намеренная повседневность языка, этюдный метод, взятый за основной принцип построения спектакля, — и герои его становятся так близки к нам и так достоверны, что катарсис неизбежен.

Шерешевский остается верен себе и переносит героев Чехова в современные реалии, полностью пересочиняя текст, оставляя лишь основные сюжетные перипетии. Пьеса Чехова «Три сестры» для драматурга Семена Саксеева (альтер эго режиссера) — отправная точка, повод совершить собственное ностальгическое путешествие. Сестры Прозоровы мечтали отправиться в город детства — Москву. В спектакле Шерешевского в столицу никто не рвется, герои крепко прикипели к родному Петербургу, где с Невского идешь в сторону Моховой, на Пестеля, потом на Литейный… Да и сестер в спектакле нет, есть компания друзей — Ольга, Ирина, Маша и Андрей, — по интеллигентской бедности и бесприютности снимающих комнаты в коммуналке. И сегодня такой ход кажется более достоверным. Во-первых, кто ж будет жить в квартире, полной родственников, если ему уже за двадцать, а то и за тридцать? Во-вторых, связи с друзьями как-то надежнее, эти люди вместе не по воле рока и зову крови, они выбрали друг друга сами. Комната Ольги, комната Ирины и еще одна, из которой выселяются в семейную лодку. В ней, наверное, до замужества жила Маша, которая теперь все время приходит в гости, в ней же до женитьбы живет Андрей. Есть еще хозяин квартиры, обитающий этажом выше Иван Романович. И множество приятелей, они же любовники — состоявшиеся и не очень.

Сцена из спектакля. Фото А. Коптяева

В «Три» Шерешевский отказывается от любимого средства художественной выразительности — камер и видеопроекций. На смену ему приходит интимное существование артистов прямо перед зрителями. Камерное пространство практически полностью занято квартирой неПрозоровых. На сцене выстроен ее реечный деревянный каркас (художник Надежда Лопардина) — и зрители, сидящие вокруг него, могут видеть, что происходит в каждой из комнат. Создается эффект не подглядывания, а соприсутствия, мы как будто приходим в гости к героям, становимся соучастниками всех переживаемых ими событий. Центральное место в этой квартире занимает, конечно, кухня — точка притяжения, там пьют чай (коньяк), едят пиццу (по праздникам) или макароны с сыром (в будни), пока вершатся (рушатся) судьбы.

Сцена из спектакля. Фото А. Коптяева

Мы застаем героев 25 мая 2020 года, в разгар пандемии, постоянно опрыскивающих руки санитайзером и читающих лекции на дистанте. С лекции начинается и действие. Ольга (Ангелина Засенцева), а здесь она преподавательница в институте, рассказывает студентам о смерти автора и постмодернизме — звучит практически инструкция к спектаклю. Как если бы перед вечеринкой мы все вместе стали читать правила настолки (даже жанр обозначен как «постмодернистская игра с чеховским сюжетом»). Да, ничего нового сказать уже невозможно, остается только пересобирать старое, сочиняя очередное подобие без подлинника. Лекция Ольги звучит иронично по отношению и к пьесе, и к спектаклю, и к его создателям: еще одна сценическая интерпретация «Трех сестер»? — да их и так уже не сосчитать.

Сцена из спектакля. Фото А. Коптяева

Автор тут, правда, жив, и мы даже слышим его голос. Каждому акту и некоторым отдельным сценам сопутствует аудиозапись, в которой Петр Шерешевский озвучивает календарную дату происходящих событий или иронически комментирует происходящее. Например, в третьем акте, когда герои бросают пепел в шампанское, он взывает к воображению зрителей, потому что огонь в театре использовать нельзя. Голос Шерешевского — это голос создателя, раздающийся откуда-то свыше. Но и зрители находятся над ситуацией спектакля — мы—то знаем, что будет дальше в 2022, 2023, 2024-м и далее по календарю. И именно обладание сакральным знанием о будущем дает нам возможность совершать свое ностальгическое путешествие: Прозоровы мечтали вернуться в Москву, а мы не против туда — в жизнь до 2022 года, которая теперь воспринимается почти такой же далекой, как эра динозавров. Спектакль обнаруживает иное течение времени: нас с героями разделяют всего три года, но они кажутся пропастью — чем-то, что было так давно, что стало утрачивать черты реальности. На территории временной дистанции между зрителями и героями возникает и поэтическое чувство, назвать которое можно было бы валлийским словом «хирайт». Рождается тоска по тем местам, людям и событиям, которые безвозвратно утрачены, по потерянному дому, практически раю, которого, может, никогда и не было.

А. Падерин (Вершинин), Т. Ишматова (Маша). Фото А. Коптяева

На протяжении почти четырех часов сценического времени мы следим за осцилляцией элементарных частиц, сами при этом являясь их представителями. Чеховская тоска по несбывшейся лучшей жизни проступает в спектакле и в частном — в извечном несчастии героев, в их надежде, в детском желании загадать в новогоднюю ночь на 1 января 2022 года что-то лучшее для себя и своих близких. И в глобальном — мы уже знаем, что никакие ритуалы, никакой пепел, брошенный в шампанское, не уберегут нас от будущего. Угроза еще большей катастрофы, нависшей над уже катастрофичным миром, здесь почти осязаемо разлита в воздухе. Мы уже не первый год играем в драматургическую игру «Сделай хуже», и неизвестно, есть ли у нее предел. Сидящие в зале знают, что новый 2022 год никто не пройдет без потерь — и эти милые и такие родные жители петербургской коммуналки, напоминающие тут героев ситкома а-ля «Друзья», тоже будут разбросаныи, наверное, никогда больше не соберутся на своей кухне. Глобально спектакль движется к еще большей катастрофе, а в личном, напротив, идет на сужение. От вынужденной изоляции в квартире — к изоляции в своем теле и сознании. Нас всех пережуют, переварят, выплюнут, как в саундтреке к спектаклю — песне «Пищевая цепочка» белорусского кабаре—бэнда «Серебряная свадьба». Все самое дорогое, родное и ценное будет вырвано из жизни с корнями без анестезии. Три года, разделяющие нас с героями, — достаточный срок для того, чтобы мы прошли несколько этапов горевания. Теперь, выплюнутые и распластанные по земле, лишенные даже реечного каркаса — тут не то что кирпичи из стен выбиты, из позвоночника вынуты косточки, — мы по счастливому свойству человеческой психики вынуждены собирать себя заново, искать новую опору в мире, который трясет, как старый плацкартный вагон, летящий вдоль горного обрыва.

А. Худяков (Федя), Т. Ишматова (Маша). Фото А. Коптяева

Спектакль предлагает нам обращение к недавнему прошлому, ностальгию как лекарство от беды, горя и одиночества. В мире, лишенном правды, превратившемся в один сплошной фейк и суррогат реальности, кухня, наполненная друзьями в 2021 году, кажется оплотом стабильности и надежности. Обобществлению человеческого в настоящем Шерешевский противопоставляет предельную личную уязвимость (метамодернистскую суперсилу). Если в первом акте герои преимущественно иронизируют, то во втором, датированном 27 декабря 2021 года, они подробно рассказывают о своем травматическом опыте, который мешает им двигаться вперед, мешает стать уже наконец счастливыми, — они оголяются фигурально, а иногда и буквально. Так, Ирина (Светлана Грунина) рассказывает о детской недолюбленности и сложных отношениях с отцом, вынуждающих бросаться в жестокие объятия абьюзеров, стоя перед перформером Васей Солти (Алексей Кормилкин) в одних кружевных трусиках. Оголяется и Ольга, переодеваясь после устранения последствий потопа (он тут заменяет чеховский пожар) и рассказывая о том, как уходило желание из ее брака с бывшим мужем, иронично называя романтические отношения «вся эта Джигурда». Груз непроработанного прошлого несет каждый из героев, постоянно попадая в ловушки бессознательных поведенческих паттернов (и личное в этом снова рифмуется с глобальным). Все пытаются или уже даже не пытаются (как Ольга, выбравшая стратегию ироничного отчуждения от всей этой Джигурды) построить хоть что-то нормальное с другими людьми, все ищут любовь, но вынуждены только собирать счастье по крупицам в мире, который для него не создан.

В спектакле блестящий актерский ансамбль, в котором у каждого есть место для трагического соло. Маша (Татьяна Ишматова) — хрупкая дюймовочка, как будто с оголенными нервами, обугливающимися, как провода, от любого соприкосновения с воздухом, — женщина, которая вот-вот сорвется. Она то поет арию Кошки, протяжно мяукая а капелла, то аккомпанирует себе на фортепиано, рассказывая подругам о неудачной попытке суицида. Ей не везет, она не может соединиться с другим, не может обрести счастье. Хороший любящий муж Федя (Александр Худяков) вызывает только брезгливость, а любовник Саша (Антон Падерин) тяжело женат и собирается эмигрировать в Израиль.

П. Диндиенко (Наташа). Фото А. Коптяева

Не чужды страдания и Наташе (Полина Диндиенко) — она не пытается вписать их в широкий культурологический контекст, багажа ей не хватает. Когда друзья разыгрывают перед ней чеховскую сцену про зеленый пояс, она растерянно смотрит и явно не понимает, что происходит. Не знать Чехова наизусть — не грех, но у Шерешевского эта постмодернистская игра подана с усугубляющими вводными: Наташа приехала в Петербург из Таганрога, но зеленый пояс ей все равно ни о чем не говорит. Она рассуждает о непротивлении злу, которое в итоге заставляет насилие полюбить. Попытка вырваться из абьюзивных отношений со знаменитым бизнесменом приводит ее в эту квартиру — она просто сняла Андрея (Иван Вальберг) как первое попавшееся тело в баре на Думской. А он с утра даже не помнит ее имя, что не становится в итоге помехой ни браку, ни рождению ребенка. Мотивация всех отношений здесь — это взаимное притяжение травм, лишающее возможности построить хоть что-то здоровое, выйти на уровень зрелой любви и крепкой привязанности, — только боль и созависимость. По этому же пути к финалу идет и Ирина, выбирающая тихого дружочка-пирожочка Колю (Владислав Мезенин), имитация любви с которым обещает долгожданный покой. Но совершенно очевидно, что впереди у нее такая же история, как у Феди и Маши, у Ольги и ее бывшего мужа, у Андрея и Наташи. Когда быть вместе, а тем более заниматься сексом — это практически насилие, но никто ни в чем не виноват. Ошибка притяжения.

А. Падерин (Вершинин), А. Кормилкин (Солти). Фото А. Коптяева

Бесконечные истории несовпадений, неслучившегося счастья, рассказанные здесь с предельной, почти невыносимой искренностью, лихо обрываются иронией, за которую отвечает хозяин квартиры Иван Романович (Геннадий Алимпиев). Он виртуозно существует в поколенческом разрыве с этими детьми, которые, по его бумерскому разумению, наверняка просто нытики и хлюпики, их надо защищать и поучать (что он и делает), а они отвечают ему снисходительной любовью — ну что с него взять? И это полное отсутствие цинизма, злой иронии и противопоставление им юмора наивного и сентиментального вписывает спектакль в поле метамодерна: комедийный формат позволяет еще больше проявиться трагическим обстоятельствам реальности. Работают на это и актерские образы, сочиненные на густом этюдном материале: герои ошибаются, обращаются к прошлому и снова совершают те же ошибки — и все это происходит в мире, совпадающем с нашим по всем координатам. И невозможно им не сочувствовать.

Д. Хасанов (Вершинин), А. Худяков (Федя). Фото А. Коптяева

В спектакле нет ни смерти отца-генерала (вместо нее предложена философская концепция смерти автора), ни дуэли — только юношеские игрища с петардами, в результате которых Коля поранит ухо, ни военных, уходящих из города, — они возникнут в первой неигровой реальности чуть позже и станут частью повседневности времени, из которого приходят в этот дом зрители. Шерешевский предлагает нам вернуться в то время, когда казалось, что с эпохой больших нарративов ушли и большие проблемы (как известно, постмодернизм обещал нам конец истории), сочиняя новогодку для грустных. Режиссеру удается притянуть в одну точку все порвавшиеся нити, найти раскиданные кусочки пазла и собрать нас всех в сакральной ситуации застолья (третий акт датирован 31 декабря 2021 года), когда люди становятся друг к другу чуточку ближе. В спектакле глобальный и локальный дискурсы как будто соединяются, не противопоставляются друг другу даже, а обнаруживают возможность сосуществования — предлагают вместе искать способ сохранения себя в предлагаемых обстоятельствах конца света, обрести снова чувственность и ощущение себя живым, а не пережеванным.

И поэтому, несмотря ни на что, соберет свою нелепую деревянную елку Иван Романович, и заправит майонезом салат в хрустальной вазе Маша, и расскажет душераздирающий в своей простоте и наивности монолог Ольга — о прогулке по любимым улицам любимого города под падающий снег. И мы снова врастем в нашу общую бытность, образуем новые связи, залатаем дыры, как-то починим, как-то выстоим — потому что жизнь циклична, а значит, вечна. И пусть сейчас нет для веселья тем, но:

Я распадусь на разные вещества.

Меня съедят прекрасные существа.

Я брала города — я стану еда!
Но я буду всегда,
Я буду всегда, всегда, всегда, всегда!
Спасибо тебе, пищевая цепочка.
Спасибо тебе.

Февраль 2025 г.