А. П. Чехов. «Три сестры». Пространство «Внутри» (Москва).
Режиссер Андрей Маник, художник Маруся Павлова

Представьте себе подвальное помещение, в котором сидит около ста московских зрителей вместе с героями «Трех сестер». Сложно абстрагироваться от географической реальности и услышать «В Москву, в Москву» адекватно оригиналу. Разумеется, слова Вершинина про «вокзал в двадцати верстах» и небрежный жест в сторону воспринимаешь буквально — да, Курский, не в двадцати, правда, а прямо за углом. И заветная Старая Басманная в десяти минутах ходьбы. Мы и так в Москве, да и герои тоже. Вернее, под ней. А мечтания о переезде — ностальгические грезы о Москве прежней, которая от нас на расстоянии одного пожара.

Сцена из спектакля. Фото М. Шаминой

«Пожар, — пересказывает Ольга школьную методичку, — это такая переломная точка, после которой вряд ли возможна прежняя жизнь». Вершинин и Андрей упоенно вспоминают московские заведения, спорят, где были самый вкусный борщ и суточные щи, расстегай и водка в запотевшей рюмке. Рестораны вроде остались, но что-то необратимо поменялось.

Пьяный Чебутыкин здесь не стучит в пол, потому что ниже помещений уже нет. Как нет и Чебутыкина, а сестры обитают в подвале отцовского дома. Художница Маруся Павлова поместила героев в уютное царство памяти: одежда в ящиках и на вешалках, нагромождения старой мебели, шкаф, бесконечные банки с соленьями и бутылки домашних настоек. Сестры не просто прячутся от реальности в окружении знакомых и дорогих сердцу вещей. Этот подвал — их буквальное убежище, в которое остальные персонажи протискиваются со скрипом. И с жутким грохотом обитой жестью двери, которую Ирина (Ольга Лерман) яростно захлопывает всю первую сцену, кто бы ни пытался к ним проникнуть. Первым это удается Вершинину (Максим Виторган), хотя, прежде чем пропустить его, Ольга (Инна Сухорецкая) с подозрительным взглядом устраивает ему краткий допрос.

М. Виторган (Вершинин). Фото И. Полярной

Сцена из спектакля. Фото И. Полярной

Так постепенно в подвале оказываются и инфантильный Андрей (Александр Моровов), и спившийся Тузенбах (Владимир Комаров) в шортах и растянутой майке, и Соленый (Гоша Токаев) в образе четкого парнишки, который решает вопросики и чуть что быкует, и провинциальная Наташа в исполнении Татьяны Сарухановой (ура, не в розовом — в белом шерстяном), и растрепанный смиренный Кулыгин (Сергей Мелконян). И чем дальше, тем уютнее становится в этом подвале с мягким теплым светом (Елена Перельман), где так вкусно пьют настойки, так смешно шутят и так горько плачут.

Режиссер минимизирует дистанцию между зрителями и героями. Не только должную художественную — например, Вершинин—Виторган всматривается в зал, прикидывая, сколько в этом городе интеллигентных людей, — но и временнýю. Разумеется, они наши современники. Это ощущается и без подсказок, но в спектакле много милых деталей, чтобы уж точно не было сомнений (да и посмеяться, пока пожар бушует, дело душеспасительное). Андрей находит в ящике свои университетские записи в тетрадке, с обложки которой улыбается Орландо Блум — Леголас. Наташина провинциальность отмечена не зеленым поясом (ну кого этим сейчас напугаешь?), а пошлой вазой с завода Гусь-Хрустального в подарок Ирине. «Наташа, ты потрясающе выглядишь», — говорят сестры, реабилитируя наконец внешний вид чеховской мещанки и сотни уродливых нарядов, которые уже больше века придумывают ей в театрах. Современна и Ольга — уставшая учительница с восторгом рассказывает, какие удивительные и небанальные мысли выдают ее ученики, а затем вздыхает, что все равно пришлось подогнать урок к плану в методичке.

Сцена из спектакля. Фото И. Полярной

Спектакль поставлен летом 2024 года и уже обрел репутацию столичного хита — билеты сметают за минуту, попасть очень сложно. У входа в небольшое помещение Пространства «Внутри» — серьезные машины, а в зале много медийных лиц. Ажиотаж вокруг «Трех сестер» огромен, и это добавляет особый контекст. Речь не столько об ощущении элитарности, есть интересный эффект от наблюдения за зрителями, каких ты мог бы встретить, например, на премьерах Малой Бронной или каких—нибудь закрытых светских показах. Но они — не там, а здесь, в тесном фойе, пришли в маленький зал на Курской, в убежище к сестрам, и ждут своей очереди на просмотр (спектакль играется подряд дважды за вечер). И как же радуется зал исполнению Ольгой «Я иду, шагаю по Москве»! Хотя, казалось бы, что банальнее о Москве можно еще спеть? Но дорогие москвичи прихлопывают в такт и подпевают про Тихий океан, и тундру, и тайгу… Прекрасный акт единения — героев и зрителей, Москвы художественной и настоящей, пространстваи времени.

М. Виторган (Вершинин). Фото А. Астаховой

Ждать, терпеть, пить — три кита, на которых держится жизнь убежища. Чеховские герои говорили о будущей прекрасной жизни. В спектакле ее тоже ждут, но нервы уже не выдерживают. Чего только стоит Маша (Мария Смольникова) — слезливая и нервная, с дребезжащим голосом, переходящим почти в вой. Всегда в секунде до срыва. И, конечно, актриса не была бы собой, если бы не сыграла это через комическое. Истеричная клоунесса, которая сидит в шкафу и прикладывается к бутылке настойки. Пьет и Ольга — после работы, потому что впереди два выходных, — отчаянно, прямо из горла. Вершинин стонет с похмелья и прячется от яркого света. Тузенбах к третьему акту уже с трудом стоит на ногах.

В эпизоде с группой «Ряженые» под живой аккомпанемент каждый исполняет по песне, пьяное веселье достигает своего пика, и вдруг нас вырывают оттуда настолько резко и некомфортно, что режиссер даже выходит перед спектаклем на сцену, чтобы предупредить об этом моменте заранее. И это не чрезмерная забота — от подобных звуков с некоторых пор у людей дергается глаз, даже новогодних фейерверков в городе вроде бы стало поменьше.

Сцена из спектакля. Фото И. Полярной

Когда слышишь первые реплики спектакля, в мыслях мелькает шаблонный тезис «режиссер свободно обращается с текстом пьесы». Но затем вдруг обнаруживаешь, что это чеховский текст особым образом обращается с реальностью. Что? «Собирайте вещи пострадавшим»? А, да, губернский город же погорел. «Военные уходят?» — точно, в четвертом действии провожают офицеров. «Я знаю три языка. — А я четыре. — А зачем в этом городе знать три языка?» — ну ладно, это все-таки художественное, языки везде всегда пригодятся.

М. Смольникова (Маша). Фото А. Астаховой

Есть и очевидные игры с текстом. Тонкие, как, например, восклицание Тузенбаха «Ну какой я военный?!» и эхо Соленого «А я?»; или более крупные в виде отсылок к «Чайке» и «Вишневому саду». Распивая очередную настойку, герои вспоминают, как хорошо было на даче у озера и какая там была девочка Нина(нормальная идея для фанфика по вселенной Чехова).

Каждый из героев спускается в подвал со своей личной болью. Общий апокалиптичный дух, конечно, витает там все время, но не хотелось бы сводить образ убежища только к буквальному пониманию. Там прячутся от неблагополучной семьи и мук совести на этот счет, как Вершинин; и от нелюбимого мужа, как Маша; и от орущего ребенка, как Наташа, в сердцах кричащая «Да я сейчас выкину его!»; или чтобы дорваться до своего guilty pleasure — потанцевать в чумовом блестящем пиджаке, как Андрей; или просто чтобы тайком выкурить сигарету, как Ирина. Пожар — беда коллективная, но, увы, никак не отменяющая беды личные.

Титры на экране иногда сообщают между сценами, что «проходит год», и «проходит еще какое-то время», и «еще немного времени». Вроде бы что-то снаружи и происходит, но жизнь сконцентрирована здесь, внизу, где остается только философствовать, распивать настойки и изредка забываться в песне. И, конечно же, обсуждать пожар. Хоть цитируя его определение из методички, хоть пересказывая свой сон о пожаре, как Вершинин, хоть вспоминая пожар 1812 года в Москве. «Да что вы, — машет руками Ольга. — Столько лет прошло, ничего подобного не может быть, люди ведь уже научились договариваться!» В общем, тем хватает, даже нет нужды в банальностях Чебутыкина и невиданных байках Ферапонта.

Г. Токаев (Соленый), В. Комаров (Тузенбах). Фото А. Астаховой

Финал спектакля выходит фантасмагоричным: словно бог из машины, озаренный светом, в дверном проеме появляется пожарный. Сестры к этому моменту уже одни в подвале, под шлемом не слышно слов, которые человек произносит. Да и не важно это, его приход — знак спасения. Вот только самый последний титр спектакля, перед его появлением, гласил «прошло много времени».

Синей дымкой окутаны стройные здания,
Ярче блещут кремлевских рубинов лучи.
Ждут вас завтра дела.
Скоро ночь, до свидания,
Дорогие мои москвичи.

Февраль 2025 г.